Ее горячая мамочка
Шрифт:
Галкина молчит. Послать бы его в жопу, но Галкина от горя забыла адрес.
– Кола? Мороженое? Кофе? Эклер?
– Да.
– И то, и другое?
Галкина кивает.
Парнишка:
– Все вместе?
Да, вместе. «И твои яйца впридачу, чтобы выбросить воронам…»
Официант, пожав плечами, уходит. Вскоре приносит все, расставляет. У кафе останавливается машина Дины.
– Мама, дорогуша, пообедаем?
– А друг он в самом деле не смотрит на мою задницу? Вдруг он увидел во мне женскую душу? А она прекрасна, моя душа, уверяю, Дина!
– За-мол-чи! Он мой парень!
– Но ты его не любишь! И никогда не полюбишь!
– Какая разница?!
Галкина размечталась:
– Вдруг он сказал себе: конечно, у нее мерзкая попа свиньи… но какая тонкая душа… вдруг?
– Бля-а-а-тть! Ты издеваешься надо мной, да? Какая душа? Ты издеваешься? Душа есть меня, а у тебя нет души!
Швыряет на пол мобилу – вдребезги!
– Как ты можешь издеваться над своей дочерью?
Галкина в гневе смахивает на пол пинту с пивом, пинту с колой, воду, эклер, чипсы, сухарики.
– Она бьет в моем доме посуду! Наглая свинья, бей в своем!
– Как она унижает дочь, как унижает!
– Мало того, что она унижает мать намеками, так она еще бьет посуду!
– Мама, это тебе хватит бить посуду! Хватит!
Дина выхватывает из сумки второй мобильник – об пол!
– Хватит бить посуду, я сказала! Оставь эту манеру!
Официант встал столбом.
Похоже его похолодевшие от страха яйца уже полетели к воронам. Он из тех, кто панически боится женских слез.
– Что еще будем заказывать?
…Прошло полчаса…
На пустом чистом столе две сиротливые симки. Мать и дочь сидят рядышком, обнявшись, всхлипывая. Дина расчесывает мать, нежно целуя ее в волосы.
О, как долго на свете жили мамины волосы, сколько они всего перевидали-перетерпели…
Официант опять расставляет: колу, чипсы, чай, кофе и так далее.
– Мама, как я тебя люблю… Ты одна у меня… И я у тебя тоже…
– Он что, так и сказал: это не задница, а энциклопедия женской души?
– Да, мама. А мне он ничего такого не говорил. Он молча пилит и пилит, мама!
– Молча?
– Да. И готов круглые сутки пилить молча!
– Передай ему, доча: молча нельзя.
– Сейчас это не модная тема. Скажи, моя попа разве не похожа на энциклопедию, мама?
– Она похожа на стихотворение, зайчик! На короткое изящное стихотворение…
– На короткое? Почему моя – на короткое стихотворение, а твоя на энциклопедию?
Дина заводится с полоборота.
– Мама, ты что, умнее меня? Если ты продюсер на своем говенном телевидении, значит, ты умнее меня?
Дина срывает с шеи iPod, швыряет об пол.
– Не забывай, ты вся из говна сделана мама! Ты служишь идеологии правящих властей, ты продажная тварь, мама – и ты умнее меня?
Галкина – об пол чашку!
– Хватит о телевидении! Хватит о телевидении, пока я не сдохла!
Официант уточняет:
– Что еще будем заказывать?
Женщины тупо смотрят друг на друга, синхронно шепчут:
– И это ты, ты… Окстись!
– О, какая ты наглая и мерзкая!
– Зачем ты опять заговорила о телевидении?! Сколько можно говорить о телевидении?!
Дина вносит ясность:
– Так ты умнее меня, мама? Объясни спокойно, без истерики.
– Нет, конечно, кто может быть умнее тебя в этом доме? Никто.
– Я так и знала, мама! Мы опаздываем! Маленькая моя… Чудненькая…
Они целуются, приветливые голоса их вновь звенят звонкими весенними ручьями… Как быстры женские слезы, как моментальны нежные женские улыбки!
Они торопливо рассчитываются, торопятся к машине, на ходу приводя себя в порядок.
Дина врубает музыку, выруливает на проезжую часть.
– Последний раз об этом придурке. Он скот, мама. Он быдло и больше ничего.
Галкина вздыхает:
– Согласна. Но кажется, он немного спас мне жизнь. Я кажется впервые вздохнула свободно… Как-то по-человечески…
– Блин!
– Он поднял мое достоинство, ты понимаешь?
– Нет.
– И пусть это только случайные слова, брошенные вскользь… Ты знаешь, мне наверно этого достаточно, чтобы до конца жизни быть счастливой… Осталось родить Сашу…
– Это не случайные слова, ты забыла? Ты забыла, что он любит старых теток! Он твоей ненаглядной задницей просто бредит. Бре-дит, ты понимаешь?
Лицо ее внезапно холодеет, так разговаривают только с предателями.
– Я не могу это слышать! Мама, выйди из моей машины! Я не могу ехать с твоей задницей в одной машине!
Останавливает машину, уезжает. Вскоре возвращается.
– Ты хочешь сказать, что у меня нет ничего кроме моей позорной задницы? – не понимает Галкина.
– Похоже она заметнее всего, мама!
Галкина садится и хнычет.
– Он слепой, что ли? Неужели он ничего не увидел?
На нее нападает настоящий страх, почти что экзистенциальный.
– Поняла! Все поняла! теперь я сама вижу каких необъятных размеров эта срака! Она заполонила все?! Все, доченька, все!
«Неужели все?» – размышляет Галкина, рассеянно прислушиваясь к голосу переводчицы.
– Что сказал врач при первичном осмотре Елизаветы Мироновны?
Дедок как всегда рядом:
– Да Вы что, не знаете наших врачей?
Что-то шепчет на ухо переводчице.
– Сколько у нас изнасилованных? – уточняет Галкина.
Надя заглядывает в ежедневник.