Ее наемник
Шрифт:
Дом.
Подальше от него.
Последний день. Последняя ночь. Как же быстро всё переворачивается, когда рядом человек вроде Романа.
Его пальцы коснулись моей поясницы — почти невесомо, как ветер, который пробирает кожу до мурашек. Я повернулась к нему, встретив взгляд зелёных глаз, ещё туманных от сна, но от того только более красивых, мягких, невероятно живых.
Уголки его губ дрогнули, будто он улыбнулся во сне и ещё помнит его.
Некоторое время мы просто смотрели друг на друга, пытаясь понять — то ли, что случилось между нами прошлой ночью, то ли то, что неизбежно произойдёт сегодня.
— Ты в порядке? — спросила я тихо.
— Да, — ответил он сразу, уверенно, как будто отрезал. — А ты?
— Да.
Он притянул меня к себе, и этим небольшим движением, в котором не было ни принуждения, ни сомнений, только спокойная, уверенная нежность, — он словно укрепил тонкую нить между нами, сделал её настоящей.
И я чувствовала всё сразу: восторг, дрожь, надежду и такой чудовищный страх, что хотелось смеяться — иначе я бы точно расплакалась.
Потому что из всех мужчин на планете я, Саманта Грин, влюбилась в наёмника.
После кофе и сухих пайков Роман ушёл проверять периметр, оставив меня собирать вещи, и его отсутствие вдруг оказалось почти физической пустотой. Он вернулся молчаливым, но спокойным, и мы вышли ещё до рассвета — как будто ночь со своей жестокостью и страстью была всего лишь сном, о котором никто из нас не смел говорить.
Идти было легко, пока мы разговаривали. Утро наполнилось лёгкими поддразниваниями, смехом, ворованными поцелуями, которые он дарил быстро, будто боялся, что я исчезну, если он задержится хоть на секунду дольше. Мы говорили о глупостях, о неважных вещах — обо всём, кроме единственного: что через несколько часов мы расстанемся.
И странно — говорил в основном он.
Как будто после нашего поцелуя его вечная броня осталась где-то в ручье, куда мы упали ночью.
Он учил меня читать солнце, ориентироваться по теням, разжигать огонь с помощью камней. Я узнала о нём такие маленькие, странные детали, которые делают человека… человеком. Он ненавидит арахисовое масло. Он был единственным ребёнком. У него есть нелепая татуировка Конана-варвара, сделанная пьяной стриптизершей в Бразилии. И он так и не рассказал, что дал ей в обмен.
И я заметила: когда разговор касался чего-то некомфортного, он закатывал рукава; когда увлекался, глаза у него начинали блестеть; а когда думал, что я не смотрю — он смотрел на мои губы.
Но чем дольше мы шли, чем ближе становилась цивилизация, тем тише он становился.
Словно возвращение к миру людей стягивало вокруг него старую броню, кусок за куском.
День переходил в вечер, и мне казалось, что каждый шаг не приближает меня к дому — он отрывает меня от него. От Романа.
Каждый километр — как будто кому-то удаётся вырвать одну клетку моего сердца.
Мы встретили троих туристов — первые нормальные люди с нашего побега. Они прошли мимо, улыбаясь, даже не подозревая, что мы оставили за собой смерть, кровь и страх.
Я думала о своих друзьях дома. Как они будут смотреть на меня? Что скажут? Что я скажу им?
Смогу ли я когда-нибудь снова быть прежней?
Нормальной?
Сомневаюсь.
Потому что никто из них никогда не поймёт того, что теперь будет жить во мне.
Никто — кроме Романа.
33
СЭМ
«Расскажи мне о своей маме», — тихо произнёс Роман, когда мы остановились под тенью огромного дерева на смотровой площадке, высоко над сверкающей голубой рекой, которая струилась далеко под нами, словно жила отдельной жизнью.
С противоположной стороны ущелья обрушивался водопад — белоснежный, ревущий, почти святой в своей силе. Мы сидели на самом краю утёса, свесив ноги в пустоту, будто пытались убедиться, что ещё не упали в неё.
«Моя мама — ангел на земле», — сказала я, глядя куда-то вдаль, туда, где туман рассеивался над водой. — «Она прожила всю свою жизнь ради других. Она самый бескорыстный человек, которого я когда-либо знала».
Роман протянул мне батончик мюсли, и я взяла его — голод уже давно напоминал о себе, но сейчас это ощущения казалось мелочью рядом с тем, что бурлило внутри меня.
«Хочешь знать, что самое безумное?»
«Да», — ответил он без паузы.
«Знать, как ей больно сейчас… — это хуже всего». Я почувствовала, как напряглась челюсть. — «Её здоровье нестабильно, и я ненавижу себя за то, что стала причиной её страданий. Каждый день я думаю — что, если с ней что-то случилось, пока я была там, в плену? Что, если я бы так и не вернулась? Не успела бы…»
Внутри меня что-то хрустнуло, будто тонкая ветка под ногой.
«Боже, как же я их ненавижу, Роман. Ненавижу».
«Я знаю», — сказал он, положив ладонь поверх моей, не сжимая её, просто давая понять, что он здесь, рядом, что он понимает — возможно, единственный, кто действительно понимает.
«А теперь расскажи ты... о своей», — попросила я. — «Какой она была?»
Роман поднял небольшой камень, подержал его в пальцах и бросил в пропасть перед нами. Мы смотрели, как он падал, крошечной тенью двигаясь к воде.
«Она любила печь», — произнёс он после короткой тишины. — «Каждое воскресенье утром она делала блинчики с бананом и шоколадной крошкой».
Я улыбнулась, и он продолжил:
«Не понимаю, где она брала на это деньги, но каждое утро воскресенья я просыпался под этот запах. Я ждал его всю неделю — не только потому, что это были лучшие блинчики в мире, а они действительно были потрясающими, но потому, что это было единственное время, когда она садилась со мной за один стол, ела со мной, ела до сытости, позволяла себе расслабиться. Щёки у неё становились розовыми, глаза блестели… Мы сидели на двух пластиковых стульях, которые совсем не подходили друг к другу, за складным столиком в гостиной, и мне казалось, что именно так должна выглядеть нормальная жизнь».