Чтение онлайн

Он знал, как работать с матерями, этот Барбье, он знал, как работать с женщинами, сколько раз он выходил через них на их детей и отцов, он умел вести свою линию — неторопливо, вдумчиво, сострадающе…

— Я не смогу жить без него, господин Бринберг. Я тронута вашей заботой о Пауле, но мы больше никогда не будем разлучаться…

— Тогда мы готовы предоставить вам субсидию, чтобы вы могли оплачивать его учителя музыки…

— Что я должна для этого сделать?

— Ничего. Согласиться ее принять, всего лишь, — скорбно улыбнулся Барбье. — Открыть счет в банке, если хотите, мы это сделаем сейчас же, и — все. Мы станем переводить на этот счет деньги. Не бог весть какие, мы живем на частные пожертвования, но все-таки это будет вам хоть каким-то подспорьем.

— Спасибо, — ответила женщина. — Большое спасибо, это очень нам поможет.

— Ах, не стоит благодарности, о чем вы…

— Что-нибудь еще?

— Нет, нет, это все, что я вам хотел сказать. Пойдемте откроем счет, и я откланяюсь…

— Но у меня нет свободных денег…

— Они есть у меня. Они не свободны, впрочем, — Барбье вздохнул, — поскольку принадлежат вам. Кстати, вы вправе подать в суд на этого самого Бользена-Штирлица, пусть в Нюрнберге подумают, как им быть с рядовыми головорезами. Потребуйте, чтобы вам положили пенсию за ущерб, нанесенный СС. Это ведь СС лишило вас кормильца…

— Думаете, такой иск станут рассматривать?

— Смотря как написать, фрау Рубенау. У вас есть хороший адвокат?

— Консультация у хорошего адвоката стоит сто франков. У меня нет таких денег.

— Этот хороший адвокат, — Барбье тронул себя пальцем в грудь, — не берет со своих. Мы вернемся, и я составлю иск…

Они спустились вниз; Барбье чувствовал напряженность, которую испытывала женщина; это хорошо, подумал он, это именно та натура, которую побеждают поэтапностью, она скажет мне все, что я должен от нее получить.

В банке он открыл на ее имя счет, положив пятьдесят франков, потом пригласил ее в магазин и купил детям шоколада, фруктов и жевательных резинок; вовремя себя остановил, потому что сначала был намерен взять чего подешевле — колбасы, масла и сыра; ты же швед, остановил он себя, только немцы сейчас испытывают голод, эта баба сразу же все поймет, она из породы умных, хоть и доверчива; впрочем, недоверчивость — удел бездарных людей, не пойми я этого в Лионе, моя работа не была бы столь результативной.

— Что вы знаете об этом мерзавце? — спросил он, поговорив предварительно о растущей дороговизне и о необходимости отправлять детей на отдых в горы, это же совсем рядом, крестьянское молоко совершенно необходимо, закладываются основы на всю жизнь…

— Ничего, — ответила женщина. — У меня есть его фото и отпечатки пальцев. Подлинники я отдала в полицию, копию храню у себя. Это все, что у меня есть.

— Уже немало. Вы себе не представляете, насколько это важно для криминалистов. Как вы получили его фото и отпечатки пальцев?

— Мне передал его начальник. Он был странным человеком. Наверное, понял, что война проиграна, и делал все, чтобы самому как-то выкрутиться… Он и открыл мне, что Вальтера убил Штирлиц.

— А как звали того человека?

— Он сказал, чтобы я никогда не вздумала называть его имени.

— Но вы знаете его имя?

— Да.

— А если я угадаю? Если вы ответите на мои вопросы и я угадаю, это не будет нарушением вашего слова. Вы согласны?

— Да, — ответила женщина после долгой паузы.

— Где состоялся ваш разговор?

— В его кабинете.

— В Берлине?

— Да.

— В учреждении?

— Да.

— В гестапо?

— Да.

— Где оно помещалось?

— Вы не знаете, где помещалось гестапо?!

— Это не удивительно. Я швед, я никогда не был в Берлине…

— На Принц Альбрехтштрассе…

— Там помещалось не только гестапо, фрау Рубенау. Там была штаб-квартира всего РСХА, — отчеканил Барбье и, только закончив фразу, понял, что допустил промах.

— Откуда вам это известно? Как вы знаете об этом, если никогда не были в Берлине? — сразу же спросила женщина, но он уже был готов к этому вопросу, поняв, что своей осведомленностью отбросил ее к первоначальной настороженности.

— Этот адрес теперь известен всем, фрау Рубенау. Читайте материалы Нюрнбергского трибунала, ведь они печатают массу документов, и мы их весьма тщательно изучаем…

— Ах, ну да, конечно…

— На каком это было этаже?

— Не помню… Нас очень быстро провели по лестнице, мы были окружены со всех сторон эсэсовцами…

— С вами были дети?

— Со мной была Ева. Пауля этот господин разрешил отправить в швейцарское посольство…

— Опишите этого господина, пожалуйста.

— Это трудно… У него была очень изменчивая внешность…

— Он был в форме?

— Да.

— Сколько у него было квадратов в петлице?

— Я не помню… Нет, нет, я совершенно этого не помню…

— Хорошо… О чем шла речь в его кабинете?

— Он давал поручение мужу… Он хотел, чтобы Вальтер поехал сюда, в Швейцарию, и поговорил с кем-то о возможностях мирных переговоров.

— Это все, что вы помните?

— Да.

— А сколько времени продолжался разговор?

— Минут семь.

— Но он не мог за семь минут сказать только две фразы, фрау Рубенау…

— Сначала он сказал, что и девочку бы спас, он ведь отправил моего Пауля в швейцарское посольство… Он сказал, что он бы и нас спас до отъезда Вальтера, он говорил, что в Лозанне живет какой-то Розенцвейг, которого он выручил в тридцать восьмом, когда евреев начали убивать на улицах… Потом он сказал, что лишь выполнял приказы рейхсфюрера и жил с разорванным сердцем и поэтому в свои-то годы стал седым, как старик…

— В «свои-то годы» он сказал вам?

— Да, он так сказал…

— А в связи с чем он просил вас не называть его имя?