Чтение онлайн

Христианское богословие остается, пожалуй, единственным защитником концепции свободы воли человека

Фото: Олег Сердечников

— А насколько актуальна сегодня специализация внутри богословия, его дробление на отдельные дисциплины?

— Она не то что не актуальна. Богословие, как и прочие науки, — это набор специализированных дисциплин. А целостность — лишь некая идеальная установка.

— И каждое направление развивается по своей логике? Но в общественном сознании все богословие сводится к пасторскому и нравственному богословию.

— Сегодня нет единой дисциплины «теология». Существует, например, догматическое богословие — дисциплина, систематически излагающая основы христианской веры. Но и она, строго говоря, имеет своим предметом не Бога, а источники, свидетельствующие о Боге: Ветхий и Новый Завет, святоотеческую письменность, литургические памятники и так далее. Среди богословских дисциплин есть, например, патрология — изучение наследия святых отцов, работающая с текстами, с активным использованием историко-философских, лингвистических методов.

Вы запросто встретите патролога на серьезных научных конференциях — это ученый, ничем по своим компетенциям не отличающийся от коллег: философов, лингвистов, историков.

Или библеистика — это опять-таки работа с текстом, компаративистика, применение современных герменевтических методов, дотошное изучение исторического контекста.

Богослов сегодня работает в академическом пространстве общественных и гуманитарных наук.

— А где же фигура пастыря? Нам сегодня так не хватает каких-то авторитетов в Церкви, каких-то известных обществу людей. У нас, правда, сейчас очень популярен священник-хозяйственник. Но можно ли воспитать пастыря, такого, который мог бы, скажем, со временем превратиться в старца?

— Богословие не самоцель. Главное — свидетельство Церкви о Христе. Главный вызов на протяжении последних двух тысяч лет — Церкви быть самой собой, христианину быть самим собой, помнить о Христе и уметь молиться. И что такое хороший священник — на самом деле тоже огромный вопрос.

Представьте, что перед вами поставлена задача в десятилетний срок подготовить двадцать выдающихся поэтов. А вы мне с легкостью говорите о старцах. Мы должны дать человеку необходимый минимум знаний, но нужна еще и среда, нужна ситуация, когда в духовной школе будет действительно духовная жизнь.

Что такое Церковь? Это связь поколений, от апостолов до сегодняшних дней. Это не набор абстрактных истин. Вот, скажем, монастырь, который не закрывался на протяжении тысячи лет. Как тысячу лет назад там жили монахи, так и живут, как на огороде работали, так и работают. И стоят на том же самом месте на коленях, там уже выбоины в каменных плитах. И вот вся эта совокупность жизненно-духовной практики передается, опыт молитвы передается.

Можно прийти в аудиторию, произносить там пафосные вещи про молитву, а можно просто молиться рядом, можно быть примером, как реагировать в разных жизненных ситуациях, кризисных ситуациях. Духовная школа и богословие должны быть пространством передачи духовного опыта.

— Возможен ли некий синтез науки и богословия? Я вот тут взялся перечитывать Библию, и на первой же главе поразился: это же современная научная картина мира, к которой наука только-только подобралась. Я знаю, сейчас происходят какие-то научно-богословские конференции. Вот и вы говорите, что богословие в какой-то момент в чем-то догоняло науку.

— Скорее гуманитарные науки.

— Но в принципе он возможен, этот стык науки и богословия?

— Боюсь, что упомянутый вами текст не допускает «единственно правильной» интерпретации.

Есть такая старинная гравюра, когда человек смотрит на мир «с изнанки». Мир с его изнанки можно увидеть только с точки зрения Бога. Что же это за точка зрения, с которой вы видите и Бога, и мир? Разве существует такая точка зрения?

— То есть мы м ожем увидеть Бога…

— …из мира, изнутри мира. А у нас возникает иллюзия, что мы стоим в некоторой точке, третьей по отношению к Богу и миру.

— Получается, что мы ответили на вопрос о цельности. Если мы ставим себя в воображаемую третью точку и видим отдельно мир, отдельно Бога — цельность распадается. Мы можем видеть Бога только из мира, тогда мы обретаем цельность.

— И это очень хороший способ обретения цельности внутри себя, потому что мы созданы по образу Божиему. Если сегодня есть то место, где должно богословие и христианство о чем-то по преимуществу свидетельствовать, — это человек. По крайней мере, это то поле, где возможен диалог науки и теологии.

Мы действительно живем в эпоху дегуманизации человека, это факт. Сегодня нам заявляют, что на основании нейрофизиологических исследований показано, что свобода воли и свободный выбор — это некая иллюзия, существует физическая, химическая, психофизическая детерминированность нашего решения.

Это очень серьезный вопрос. Наше общество построено на уважении свободы выбора, пусть даже этой свободой у нас манипулируют. И если кто-то заинтересован в этих открытиях, то это те, кто хотел бы усилить эту манипуляцию в дальнейшем.

То, что на протяжении веков считалось основным показателем человечности, свобода воли, действительно ли сейчас актуально? Так вот здесь, на мой взгляд, особенно ценна позиция богословия, которое говорит об абсолютности человека, о его сообразности Богу, о его способности к бесконечному развитию.

Сложившиеся на арт-рынке тренды получили новое развитие: коллекционеры готовы платить любые деньги за редкость и качество, послевоенное искусство стремительно растет в цене, средний сегмент по-прежнему не слишком востребован