Чтение онлайн

— Вот что, парень, — хрипела трубка. — Ты всё-таки разыщи его и скажи: просит командир заградительного отряда Асеев.

— А Казаков не нужен?!

— Нет! Давай Агапова!

Миша положил трубку на стол и на минуту задумался. Звонок с Кауфманской показался ему подозрительным. Почему этот Асеев не хочет разговаривать с председателем Совета большевиком Казаковым? Почему ему понадобился эсер Агапов?

Рябинин нашёл Казакова на оружейном складе. Сообщил новость. Казаков наморщил лоб.

— Странно. У нас там нет никакого заградотряда.

— Тут ещё одна странность: он хочет разговаривать не с вами, а с эсером Агаповым.

Сухощавый, вёрткий Казаков легко спрыгнул с патронного ящика и, хитро прищурив глаза, хлопнул Рябинина по плечу.

— Добро, будет ему Агапов.

Чуть ли не бегом они пустились к бывшему директорскому кабинету. Казаков схватил трубку, прижал к уху.

— Агапов слушает. Что там у тебя?

— Здоров, Агапов! — неслось сквозь треск разрядов. — Сообщи Осипову, что задание мы выполнили. Понял? Отряд сформирован.

— Какой отряд?

— Ты что, белены объелся? Какой отряд! 350 штыков — казаки, крестьяне — все за Учредительное собрание против Советов. Мы ждём команду. Почему не высылаете оружие? Почему не прислали за нами эшелон?

— Хорошо, — сказал Казаков спокойно, но Рябинин заметил, как вздувались на скулах желваки. — Хорошо, Асеев, Ты давай на паровоз и приезжай к нам, здесь на месте разберёмся. — Он положил трубку и внимательно посмотрел на Мишу: — Видишь, парень, у нас тут и свои осиповы завелись. Спасибо за бдительность.

К вечеру небольшой отряд рабочих-железнодорожников встретил у семафора паровоз, прибывший со станции Кауфманской. Командир заградительного отряда Асеев и два его сподвижника из правых эсеров — Баранов и Савицкий — были арестованы. На очной ставке члены ревсовета Агапов и Попов признались, что они входили в эсеровскую контрреволюционную организацию, поддерживающую Осипова. Попытка двинуть на Ташкент отряд из провинции провалилась.

На следующий день, 20 января 1919 года, началось решительное наступление преданных делу революции войск на мятежников. Поддержанные артиллерией крепостных орудий, отряды устремились к центру города и полностью блокировали казармы 2-го полка.

Сегодня, наконец, доктор разрешил свидание. «Но всего на несколько минут, — предупредил он меня. — Вам нельзя уставать, молодой человек».

Утром, после завтрака, я попросил у сиделки зеркало и не узнал себя. Смотрел на меня с треугольного осколка совершенно чужой человек. Впалые, затянутые коричневой кожей щеки, острый, прозрачной белизны нос и такие же прозрачные, оттопыренные уши, стриженая голова… На шее, под самый подбородок, толстый удав из пожелтевших бинтов. И всё это называется Мишей Рябининым.

У меня два ранения — в шею и в лёгкое. Прекрасная память о двух старых знакомых. Хотелось бы узнать, как они себя чувствуют. Может быть, не лучше моего?

Три месяца ко мне никого не пускали и не давали читать газеты. «Вам нельзя волноваться», — твердил мне доктор. А я волновался. Как можно быть спокойным, если не знаешь, что с твоими друзьями? Ничего не оставалось, как лежать, закрыв глаза, и перебирать в памяти события того памятного дня.

21 января мятежников выбили из последних опорных пунктов, и мне разрешили оставить пост в мастерских. Макарыч, правда, снова хотел засадить меня за какую-нибудь писанину, но, спасибо Грицю Кравченко — моему заступнику, в конце концов разрешил побыть пару деньков в конном отряде. Макарычу казалось, что опасность для жизни и здоровья мальчика Миши полностью миновала.

Вначале так и было. Иногда мы ходили на прочёсывание ташкентских садов, и, услышав топот копыт нашего отряда, недобитые осиповцы разбегались, как зайцы. Случалось охранять пленных, нести караул возле правительственных учреждений. Работа была будничная и скучноватая.

А ранним утром 22 января нас подняли по тревоге.

— Рысью, марш! — крикнул Степанишин, и мы помчались в сторону Ферганы. Рядом со мной, как и прежде, скакали Грицько Кравченко и Абдулла Абдукадыров.

Ах, какая это была изумительная скачка! Подо мной белый конь, на мне белая крылатая бурка, белая туркменская папаха со звездой — всё это раздобыл для меня изворотливый Абдулла.

— Ходи так, Миша, — сказал он мне. — Очень красиво ходи. Теперь ты не белый шайтан, а настоящий белый всадник.

Мы мчались, как буря… Нет, не буря. Нужно придумать другое сравнение. Папа сказал бы, что у меня начисто отсутствует фантазия.

Мы мчались, как песок пустыни, поднятый раскалённым «афганцем», и мелькали перед глазами дувалы, карагачи у дороги, поднятые к солнцу ветви шелковиц.

После трёх часов непрерывной скачки мы, наконец, заметили тех, кого преследовали. Маленький отряд, не больше десятка всадников, уходил в горы.

Они тоже заметили нас. Сверху им хорошо было видно, как мы скачем по разбухшему хлопковому полю, как спотыкаются наши усталые лошади. Степанишин остановил отряд.

— Кравченко, Абдукадыров…

— Рябинин! — закричал я.

Макарыч пристально посмотрел на меня и махнул рукой.

— Хорошо, и Рябинин.

Потом он приказал взять единственный в нашем отряде ручной пулемёт «льюис», пробраться незамеченными в тыл вражескому отряду и перерезать ему путь к отступлению.

— Возьмите свежих заводных лошадей, — втолковывал нам Степанишин, — и аллюр три креста. У кишлака Гармчашма оседлаете тропу. Там ждите белых. Вы должны успеть раньше: у них кони совсем морёные.

И мы успели.

Кравченко с Абдукадыровым залегли в расщелине, выставив на тропу ствол пулемёта, а мне приказали занять позицию впереди, у самого изгиба тропы, и вести разведку. Если появятся белые, я должен буду махнуть платком и потихоньку отползти в расщелину.

Ждать пришлось недолго. Вначале я услышал отдалённый стук копыт и шорох камней, срывавшихся в пропасть. Потом стал различать храп лошадей и приглушённые голоса.

Впереди отряда ехал Осипов. Я сразу узнал его — чёрная бурка, чёрные усики на бледном лице. Рядом с ним на низкорослой лошадке, точно Дон-Кихот на Росинанте, восседал Колесин — Бот. А за спинами прятался ещё кто-то в цветастой чалме и полосатом бухарском халате.