Электрик
Шрифт:
«Ясно, если ее до тебя никто не придумал, то ты говоришь чистую правду».
– История чужая, вот только горе было общим. Сколько душ погубил, паскудник…
– Что, на этом стуле? – спросил Паровоз и принял вновь налитый стакан.
– Что ты! Даже непонятно, для чего вообще он сделал его. Ни одного человека на стуле убито не было. Да этот ублюдок даже никому на нем сидеть не разрешал.
– А зачем тогда? – выдавил из себя Володя, когда выпил.
– А черт его знает… Придурок был. Говорят, у него было столько приспособлений, и все электрические. Он каждым из них убил, а вот стулом – никого. Во как. – Старик посмотрел на парня и, увидев в его ставших мутными глазах недоверие, добавил: – Я всего лишь говорю, что слышал сам.
Паровоз улыбнулся:
– Только то, что слышал?
– Именно. – Добряк посмотрел на Владимира так, будто взвешивал, стоит ли говорить дальше. Махнул рукой и произнес: – Слышь, малый, чего поговаривают. Электрик хотел этим самым креслом вынуть из себя душу и заточить в проводке этого клуба.
– Придурок.
– Ага. Он даже, когда его поймали, ментам о нем ничего не сказал.
– Ну, это-то понятно. Иначе его бы здесь не было.
– Ага. Наверное, думал вернуться сюда и закончить начатое.
– Да. Придурок, – только и смог повторить Вова.
– Я говорю только то, что слышал, – произнес старик и вырубился.
Дима узнал о смерти сестры от соседа Витьки.
– Димон, у вас на хате столько ментов собралось! Я их столько не видел в отделе, когда меня с дозой взя…
– Что случилось?
Ввиду его бунтарского возраста или еще какого дерьма, Димке было плевать, что там случилось – предки поругались или их квартиру выставили. Ему было параллельно. Не убили же там кого, в конце концов.
– По-моему, это… Светка твоя окочурилась.
– Что ты сказал?! – Димка схватил соседа за грудки и начал трясти.
– Послушай, ну так бывает, – начал оправдываться наркоман, будто это он виноват в смерти девушки. – Там передоз или неразделенная любовь.
Светка была сучкой еще той, но она была его сестрой и… Нет, конечно! Она могла быть кем угодно, только не наркоманкой. Да она даже не знала, как косяк правильно держать, не то что шприц… Единственное, что она умело держала в руках… Дима ослабил хватку. Неразделенная любовь. Может быть. Вообще, то, чем занималась его сестра, словом «любовь» не назвать, но… Но было кое-что еще. Серегу Монова нашли убитым в собственной спальне. Стасу на голову огроменная «плазма» упала. В собственный день рождения! Нет, здесь дело не в наркоте и тем более не в любви.
– А че предки? – спросил Дима, немного успокоившись.
– Ну, отец твой орал на кого-то, а мать…
Димка знал, что мать. Она, несмотря на видимую хрупкость и беззащитность, была суровой женщиной. И то, что там отец на кого-то поорал, по сравнению с ее громогласным молчанием было писком комара против рева хищника. Мама могла успокоить кого угодно одним движением руки. Именно она не давала Димке сделать опрометчивый шаг.
– Эй, Димон. Ты давай это… домой иди.
Колтун понял, что все еще держит одной рукой Витьку за лацкан куртки. Он отпустил его.
– Да, наверное.
Он развернулся и побежал, плохо соображая, что делает. Кто-то остановил его, начал что-то говорить (возможно, директор или препод истории), но Димка отмахнулся и побежал дальше. Оделся в раздевалке. Если бы у него спросили, свою ли куртку он надел, то Колтун только пожал бы плечами, потому что не был уверен в этом. Он сейчас не был уверен ни в чем, кроме того, что его сестра мертва и за ними кто-то ведет охоту.
До его дома было минут пятнадцать ходьбы, но ему показалось, что он бежит вечно. Чертову вечность! Ноги плохо слушались, дыхание сперло. На последних силах Дима ввалился в подъезд.
– Вы найдете этого ублюдка? – услышал он голос матери. – А вот и Димочка…
– Что здесь происходит? – спросил Дима, когда увидел возле матери мужчину и Машу Стрельцову.
– Димка, нас везут на конспиративную квартиру… – начала Маша.
– Сынок, господин полицейский хочет вам помочь, – улыбнулась сквозь слезы мама.
Димке вдруг все происходящее напомнило сцену из какого-то фильма ужасов. Будто в этих людей, улыбающихся ему, вселились инопланетные твари и теперь заманивали его в западню.
– Кто вы такой? – обратился Колтун к мужчине.
Тот достал удостоверение и показал Диме в открытом виде.
– Оперуполномоченный Константин Пришвин.
– Дим, ты чего? – Маша подошла к Диме и взяла за руку. – Поехали. Там уже Оля, Юрка и Пашка.
– Езжай, сынок, езжай.
Всю дорогу до Подлесного они ехали молча. Дима встревоженно поглядывал на Пришвина. Маша смотрела в окно. Дорога была похожа на толстую змею, убегающую от них сквозь лес. Подобную извилистую ленту она видела, когда в прошлом году ездила на море. Там такие дороги называют серпантином. Ладно в горах, но чтоб в средней полосе… Появление призраков убийц раньше было возможно только в кино, и непременно в иностранном. А теперь вот запросто, да в русской глубинке… Так что серпантин, петляющий по лесу, – это не самый худший вариант.
– Что то было за здание? – вдруг спросила Маша Костю. Увидев непонимание во взгляде, пояснила: – Здание, где был стул.
– Не знаю. Здесь каждый уголок Игорь знает, – ответил опер. Потом подумал и добавил: – Я думаю, заброшенный Дом культуры или какой-нибудь сельский клуб. Здесь же раньше шахты везде были, да и чулочная фабрика, по-моему, тоже где-то в этом районе.
– Рабочая? – спросил Дима. – Фабрика рабочая?
– Да ну. Из рабочего в поселке только магазин, и тот с девяти до восемнадцати.
Маше не давали покоя мысли о Паровозе. Если она его видела, то куда он делся? Что он делает именно здесь? Не пошел к друзьям в Донском или Новомосковске, а приехал сюда и бродяжничает. Нет, оно и понятно, что у друзей его искали бы в первую очередь, но кто-то же из них мог его надежно укрыть? Вова не хотел рисковать. Вот и все. То, что он здесь, значило, что он знал о существовании заброшенных зданий в поселке. Либо он здесь бывал, либо когда-то жил. Эдак при желании можно себе объяснить любые, даже самые неадекватные действия… Нет, нельзя. Маша не могла понять, для чего в комнате без окон стоял этот стул. Электрический стул. Даже если его появление можно было объяснить деяниями какого-нибудь маньяка, то все равно она не понимала. Этот предмет нес смерть, а смерть, причиненная человеком человеку, нельзя ни объяснить, ни понять.