Энцефалитный клещ
Шрифт:
Разок проехал – след, два проехал – дорога, а три – уже спрашивают, куда шоссе ведет…
О городских водителях у Васьки было своё мнение.
– Был я недавно в Питере, – рассказывал он. – Сеструху навещал, она на Балтийском разметчицей работает. Познакомился там с одним, на экскурсию, вишь, в Новгород ездили, на заводе бесплатно, конечно, путевки дали. Так кореш этот экспресс водит «Ленинград–Новгород». Шикарный автобус, доложу вам, «Икарус» называется. Венгры, понятное дело, выпускают. В кабине чистота-уют, сам в капроновой рубашечке, и «гаврилка» болтается. А на дверце пять звёзд наляпано, а, таё-моё с бандуру, – это значит, пятьсот тыщ без капремонту! Не хухры-мухры. Чего скажешь? Да я такого хлыща городского в упор не вижу! Сюда бы его, на здешних лежнёвочках слезы по роже размазывать! Посмотрел бы я на его пятьсот тыщ! Тут тебе не по асфальту шоферить! Конечно, – снисходительно добавлял он, – может, и там раз в неделю головой думать надо, ну а всё же это так, – службишка.
– А здесь, Вась?
– Здесь? – задумчиво переспрашивал Васька, вглядываясь в свои короткопалые бугристые ладони, словно не узнавая их, – здесь, братец ты мой ситный, не служба. Здесь труд. Вез всякой примеси. А где труд – там и интерес. А без интересу зачем жить? Так, – добро на дерьмо переводить!
Но признаться честно, – было ещё одно обстоятельство, намертво припаявшее Ваську к нашей партии. Ни для кого в посёлке не было секретом, что Карась безоглядно влюблён в коллекторшу Лизу Макарову, – маленькую бледную блондинку с острым и красноватым от вечного насморка носиком, на котором сидели большие круглые очки.
– И чего ты, Вася, к интеллигенции липнешь? – часто подтрунивала над ним до черноты прокопчённая шоферня в гараже. – Там же ни сисек, ни туши… Худоба!
– Две доски сложивши, соплями обложивши, меж них чего вложивши…
– И опять же, – это сейчас у ей на носе очки, а ну-к женишься, через пять-то лет, – за ободок её водить будешь?
Чаще всего Васька железобетонно отмалчивался. Его заскорузлое шоферское сердце необъяснимо ныло по Лизе.
– А потом, – въедливо добавлял кто-нибудь, – она, как-никак, техникум кончила, культурно-образованная, значит, итээр, шоферюге не пара.
Это возражение Васька отметал начисто и вскидывался.
– Тут уж бросьте! – яростно срывал он кепочку и ерошил свои волосы, словно распутывал моток медной проволоки. – Перед работой мы с ней на равных ходим. Я – за баранкой, она – на буровой, тоже – чернорабочая интеллигенция!
Критическая в их отношениях встреча произошла на гнилой лежнёвке через страшные Вороньи болота.
По скользкой гати, осторожно, как кошка по забору, двигалась Лиза в своём чёрном плюшевом жакете и неизменной полевой сумкой на боку. Она близоруко нащупывала каждый шаг, мелко перебирая маленькими резиновыми сапожками. Вода пополам со снегом доходила ей чуть ли не до края голенищ, неукоснительно вывернутых белым фетром наружу по непреходящей рудничной моде…
А с другой стороны, разогнавшись на глинистом спуске, на лежнёвку выплывал Васькин «ГАЗ». С натужным ревом машина, словно какой-нибудь крейсер, разбрызгивала по сторонам мутные пенистые усы.
И – недолго думая – Карась великодушно крутанул баранку вправо. Машина уткнулась радиатором в пузырящуюся снеговую кашу, захлебнулась и заглохла. Васька с трудом вылез на подножку и шикарным жестом откинул руку:
– Проходите, пожалуйста, Лизавета Михайловна!
Гордо вздернув красноватый носик, Лиза прошествовала мимо, будто так и надо было! И от этого она ещё больше понравилась Ваське! Некоторое время он сидел в стоящем почти торчком, как поплавок, кузове, щербато улыбался и орал на весь лес:
А один был отчаянный шофер…Засел он прочно. Вытащили его только на третий день с помощью специально вызванного с лесоучастка трелёвочного трактора и затейливого механизаторского мата – неизменного рычага в подобных случаях…
…А в один из майских дней, в блаженное время, когда крылья у комаров ещё не успели просохнуть, – Лиза и Василий, может, и случайно, кто знает? – встретившись, сидели на прогретой солнышком сопочке за посёлком.
На похрустывающий мох была аккуратно постелена старая заслуженная васькина куртка, где потёртостей наблюдалось явно больше, нежели кожи…
Сняв очки, Лиза близоруко щурилась на неяркое ещё солнце, и от этого она казалась Ваське удивительно доброй и одновременно – беззащитной: её хотелось обнять, прижать к груди и оградить от всех бед и напастей, которые только могли взбрести на ум Карасю. Но язык Василия был еще более заскорузлым, чем его ладони.
– И чего это ты, Вася, всё руками разговариваешь? – в очередной раз убирая его руку со своего колена, негромко и необидно спросила Лиза. – Ты, часом, не глухонемой?
Но что толку от притягательного женского соседства, ежели вся суть упрятана в толстые шаровары, да еще заправленные в неизменные сапожки?! Но когда Лиза от тепла скинула свой плюшевый жакет, – Васька засопел и чуть отодвинулся. Он ни за что не решился бы тронуть своей мозолистой, промазученной пятерней ослепительно белую хрусткую капроновую кофточку, под которой просвечивали одновременно лямочки розовой комбинации и голубого лифчика с тремя возбудительными пуговками на спине…
Но шофёры – народ не из тех, кто легко сдаются! А Карась не зря даже среди своих слыл парнем изобретательным…
– Клещ… – вдруг прохрипел он каким-то новым для себя и Лизы голосом.
– Какой, Васенька? – с ласковой ленцой разморенно спросила коллекторша.
– Ну этот… Который центрофалитный… – с трудом разгрыз Василий страшное слово. – Вон, под кофточку залез…
– Энцефалитный, говоришь? – с каким-то особым значением переспросила Лиза, и вдруг… вдруг Васька увидел, что её нежные плечи могут поспорить белизной с кофточкой, если бы не мелкие солнечные веснушки, буквально ослепившие Ваську.
– Нашёл? – тихо спросила Лиза, не поворачиваясь к нему лицом.
– Нет ещё… – горячо и влажно выдохнул ей в спину Василий. – Пуговки тут…
Большая печальная лосиха с клочьями свалявшейся за зиму бурой шерсти на боках, неслышно переступая по приболотью голенастыми ногами, выплыла на прогалину и, распахнув свои большие внимательные глаза, опушённые длинными ресницами, застыла в удивлении.
Совсем рядом с собой она усмотрела нечто, похожее на клочок голубого неба, зацепившееся за лапу молодой ёлочки. Предмет этот явно был несъедобным…
Но главное внимание лосихи привлекло совсем, совсем другое: на крохотной полянке-пролысинке шевелилось какое-то непонятное существо. Лосиха, понятно, не умела считать, но со смутным чувством опасности определила, что у этого ритмично шевелящегося существа ровно в два раза больше ног или лап, чем требуется для нормального лесного четвероногого…
Лосиха немного постояла, поводя ушами и по привычке пережёвывая молодые горьковатые побеги осинника. Потом она шумно вздохнула и, задумчиво поплямкав серыми замшевыми губами, деликатно удалилась в сырую глубину мелколесья.