Чтение онлайн

Сама Патимат никогда не была особо религиозной. Семья все же была русской, а нищета и тягости, навалившиеся после смерти отца, не давали возможности делать намаз или что-то в этом роде. Но Ахмеда она любила и ради любви к нему постепенно втянулась. Начала обсуждать Коран, встречаться с сестрами, у многих из которых мужья бегали по горам. Их никто не грабил – ваххабитов в республике было немного, но даже видавших виды командиров племенных ополчений поражала их жестокость и фанатичность. История, когда дядю застрелила собственная племянница, обозвав муртадом и мунафиком, тяжело переживала вся республика. Для горца семья – это святое, это убежище, и ждать пули в спину от одного из членов семьи – хуже смерти…

Но Патимат изучала и понимала другое. Она вдруг узнала, что в исламе напрочь запрещен национализм, что Аллаху все равно, какой ты национальности. Что в исламе есть справедливость и нет ничего, кроме зякята – на базаре, на котором они торговали, редко когда удавалось отдать за место меньше третьей части выручки. Что в исламе категорически запрещены не то что разборки, но и простые склоки между правоверными.

Закончилось все это тем, что во время изучения Корана в квартире выломали дверь и ворвался спецназ….

Патимат привезли на базу спецназа, расквартированного в пансионате «Дагестан». Там ее изнасиловали несколько человек, среди которых были как русские, так и дагестанцы. Когда требовалось совершить преступление – все национальные проблемы забывались, начинался полный интернационал. Таким образом профилактировали шахидизм, но на деле просто вымещали за испытываемый страх и мстили за погибших друзей. Не имея возможности отомстить живым, мстили мертвым, закапывая на свалке и лишая возможности родственников прийти на могилу. Не имея возможности мстить мужчинам, мстили женщинам, как умели и как хватало совести. Закона здесь уже давно не было, закон заменила месть. И самое страшное, что государство тоже поддерживало месть, вместо того чтобы поддерживать закон.

После этого никакой другой дороги ей не оставалось…

Ни один из братьев не мог теперь взять ее в жены – ни шариатским браком, ни каким другим. Дагестан, несмотря на то что народа там много, республика очень маленькая: в Махачкале кто-то обо…лся – в Ботлихе воняет. Для всех она была порченой. В России она могла бы жить, даже, наверное, нашла бы кого-то. В России люди – человеческая пыль, у каждого свои дела. В Дагестане – есть общество, без поддержки общества ты не можешь жить. Тебе не продадут хлеб, не дадут место на рынке, ничего у тебя не купят.

Можно просто умереть.

Сюда, в глушь, она приехала как бы за товаром, но во Владимире она и ее несколько подруг по несчастью слезли с автобуса и сели на другой. Потом, в древнем русском городке, которому восемьсот лет и в котором живет десять тысяч жителей, их встречал грузовик, потому что автобусы не ходили.

Здесь, в лесу, она почувствовала себя удивительно хорошо и покойно. Пусть здесь лес, чужой и страшный для выросшей в горах, но зато здесь очень спокойно. Только старухи да старики, доживающие свой век, плюс лесопилка, на которой трудились кавказцы. Здесь не было людей… для кавказца это непривычно, он привык жить во многолюдье и на людях, а тут был просто лес и просто нищая, умирающая деревушка. Но для нее это было благом… у себя в республике на каждом шагу она кожей чувствовала взгляды. Презрительные. Отвергающие. Помоящие. Требующие. Здесь этого не было. Там, где она родилась, казалось, что она не человек, а часть какого-то огромного, живого организма. Нация. Народ. Там это было не просто словами, как в Русне. Этот организм признавал человека своей частью, но в то же время вся жизнь была подчинена требованиям единого, требованиям этого самого организма. Убей. Умри. Не утрать честь. Десятки требований, каждое из которых должно быть выполнено, иначе ты потеряешь намус, честь, и общество отвергнет тебя, как недостойного. Здесь, в Русне, на ее бескрайних просторах, можно было забиться в такую вот глушь, уехать в деревню, где тебя никто не будет знать, и жить там до конца жизни, тихо и незаметно. В ее республике это было невозможно, там все знали про всех все.

Она собирала зелень на примитивном огородике, когда увидела диковинную для этих мест машину – «Тойота РАВ-4», медленно ползущую по протоптанной колее между двумя рядами покосившихся, посеревших от старости деревянных домов…

Та-а-а-ак. А это еще что такое…

Тот самый «равчик», то есть «Тойота РАВ-4». Новый, сто девяносто девятые номера. Москва.

Тонированное стекло – через деления прицела. Интересные дела… Интересные.

Остановились. Как раз напротив того дома, который был лучше других и казался обжитым. Около которого я видел женщину, собиравшую на огороде зелень… явно кавказку.

От лесопилки неловко бежит молодой кавказец, разбрызгивая грязь.

Из машины – пассажирское место – высаживается еще один. Вот этот – уже интересно – за тридцать, даже ближе к сорока, загорелый, сломанный нос. Явно не отсюда… я обладаю возможностью быстро различать, кто в России живет, а кто иностранец или жил долгое время за границей. Не знаю, как получается, но получается…

– О… салам алейкум, брат!

– Салам, Салам… вырос-то…

Их дружба начиналась давно. Еще когда пацан из выпускного заступился за малолетку – второклассника, которого травили. В этом деле – в терроре – многие знали друг друга с детства, у многих была одна судьба. Различались только детали…

– Как дела, брат? Все готово?

– Да. Самед все сделал.

– Хорошо. Мы отвезем пояса, а ты – следом сестер. Где размещать знаешь?

– Да. Ваха говорил…

Открылась дверь, из машины вышел водитель. Женщина.

– Ва-а-х…

– Она нам сестра…

– Прости, брат. Прости.

– Давай. Надо дело делать.

– Хорошо. Пошли.

Вот так-так… Явно русская. И в компании вахов.

Что в первую, что во вторую – женщины были. Известнее всего – белые колготки, снайперши из Прибалтики, говорят, пара украинок была. Кавказцы их не особо уважали, норовили кинуть. Бывали, конечно, исключения – так одна прибалтийка с Басаевым жила. Когда эту прибалтийку поймали, ее привязали за ноги к двум БТР – и машины разъехались по своим делам.

Но эта по возрасту не подходит ни для первой, ни для второй войны. Молодая.

Дело дрянь. На прицеле – антибликовая крышка, а вот на объективе аппарата – нет. Да и вообще аппарат засечь гораздо проще…

Аккуратно, аккуратно.

Та-а-к…

Есть. Еще раз. Еще…

Немного в сторону – как думаете, почему у нас такие большие потери? Почему мы теряем людей направо и налево, идут гробы. Там расстреляли, тут подорвали.

У кого нам стоит поучиться – это у американцев. Внимательно так поучиться.

Например, то, как они развили концепцию снайпинга. Снайпер теперь не одиночка, у армии снайперская команда составляет не два человека, а четыре, у морской пехоты – шесть человек. Все они обучены тому же, чему и снайпер, скрытному перемещению, наблюдению, передаче координат и данных…

Снайперская группа морской пехоты, отправляясь на задание в числе обязательного снаряжения, теперь имеет фотоаппарат. Обязательно цифровой, с возможностью передачи данных – а то и видеокамеру. Снайперская группа идет впереди всех и занимается больше разведкой, чем собственно снайпингом.