Чтение онлайн

Эмансипация мужчин.

Катосаться – плохо что-либо делать. Мама.

«Матюганчик» – так называл боцман на Зее свою дудку.

Национальная гордость: «Я не простая еврейка, я русская еврейка».

Смех должен быть плановым. Где-то услышанный лозунг.

Читаю Плеханова, он кажется эпикурейцем.

«Никакого увечья нащупать не могу, а они (бандюги) надвигаются». Из объяснения в милиции.

«Труд сыграл известную роль в превращении человека в обезьяну». Прекрасная оговорка на лекции.

«Я готов усомниться во имя истины даже в собственном существовании. Итак, меня нет. Григорий Борисович – фантом». Прием на лекции.

Юристы после ядерной войны:

– На этих священных камнях ООН… – и человечество начало второй виток.

Жизнь полюбить больше смысла ее. Толстой.

Математический факультет, второкурсница горбунья. Трагедия молоденькой, веселой, печальной горбуньи.

Личность, подавленная идеей. Личность, задавленная идеей. Что-то еще теплится, проблескивает. Но человека нет – вот Павел Корчагин. И не случайно он нравится нам – мы такие же, потерявшие себя.

Читаю Бунина, берет оторопь. Так писать сейчас никто не может – попадать в душу. Интересно, почему мы не слыхивали о нем в школе? А стоило прочесть хотя бы «Антоновские яблоки». «Потом бабьим летом паутины много село на поля. Это тоже добрый знак: „Много тенетника на бабье лето – осень ядреная…“ Помню раннее, свежее, тихое утро… Помню большой, весь золотой, подсохший и поредевший сад, помню кленовые алей, тонкий аромат опавшей листвы и – запах антоновских яблок, запах меда и осенней свежести. Воздух так чист, точно его совсем нет, по всему саду раздаются голоса и скрип телег»… Вот, я читаю, все западает в сердце, мне охота на родину, на базарную площадь или на ту окраину, где мы классом проводили дни, где тек сладковатый запах с кладбища. И где издали я смотрел в прекрасное лицо Вали Кузнецовой…

Снова во сне одноклассники, с белыми воротничками. Они прикасаются ко мне и безмолвно исчезают. Я просыпаюсь в одиночестве, смотрю в окошко, меня начинает раздражать храп Венки Гончарова.

На лекции почти не хожу, только на семинары. Это дурацкое обязательное посещение – грозят лишить стипендии. Слушать Пертцика я не смогу и за тысячу рублей.

Не датировано.

– Не девочки, а букет цветов из Ниццы, – студент с филологического.

А часто брак – это узаконенный разврат.

Сразу после войны у нас на квартире живет агроном Савруев. Он говорит: «В сутках двадцать четыре минуты, я ничего не успеваю»…

Фундаменталка – единственное прибежище, здесь можно быть одному. Кругом люди, а ты один. На фронтоне стонут голуби.

«Этот писатель еще не уцененный». Фраза в букинистике.

Стиль-утиль. В полемике.

– Дайте мне квартиру Плеханова, – по телефону.

– А квартиру Троцкого не хотите?…

Говорят, вперед, заре навстречу. А «Заря»-то на ремонте, – кинотеатр «Заря» капитально ремонтируют.

«Мне еще на Большой Медведице говорили, что Венера любовница Марса».

«Нарсудья, на территории которого», – лектор. Больше на его лекции не хожу, не хожу на его территорию.

«Наука само по себе философия» – и – «истина беспартийна», – Юрий Львович Шервашидзе в частной беседе. У него благородная осанка, тонкое лицо и обтрепанные рукава старенького пиджака.

Он много занимается умственным трудом, демонстрируя одухотворенность. Каждое утро смотрится в зеркало, скоро ли полысеет. Ему ужасно охота полысеть и быть в двадцать лет высоколобым, – Толя Попов.

«Тельце что надо», – в ресторане, получив цыпленка-табака.

«Вы мне мозги не запудривайте. Я старый иркутский еврей, мне доподлинно известно, что дядя Сима похоронен под танцевальной площадкой». – Иерусалимское кладбище думают превратить в Парк культуры и отдыха.

– А я с дедом на колокольню лазил, звонил.

– То-то я иду и слышу что-то знакомое, – разговор отца с маленьким сыном.

Рукопись «Бессмертие» он забросил в чулан, ее там медленно пожирали мыши.

«Я тебя растила, но не сберегла, а теперь могила будет жизнь твоя, – Иерусалимка, надписи на камне. – „Белые лодки на том берегу. Жить не хочу, плыть не могу“. „Греховен был. Смиренен был? Едва ли. Зачем же вы меня так долго отпевали?“.

«Станислав Григорьевич вырос, получил образование, обзавелся семьей и работой». «Амурская правда», 27 августа.

Демагог Пертцик: «Студент не должен страдать политическим насморком».

«Эдик, не составите ли Вы мне компанию в туалет сходить?» – студент Гейкер.

Биологи о реакционном вейсманизме – признание наследственности, как решающем факторе в характере индивида.

«В окопах Сталинграда». Некрасов. Пронзительная интонация, таких книг о войне не читал. Все по боку – перечитываю. Снова простреливает насквозь.

Плакат сорвало, а надпись осталась: «Я застраховала свою жизнь. Срок страхования истек, и госстрах выплатил мне договоренную сумму» – второй год этот голый текст висит на широкой стене возле планетария.

Тридцатилетний студент-юрист: «Особенно мне понравилось в кино, как он… этот… преступник… рецидивист… идет… и… видит собаку… А та – раз, навострила уши… Это мне особенно понравилось».

«При переходе из одного века в другой»… – язык лектора.

«Наземным способом» – «Амурская правда».

Надклассовая позиция Павла Викторовича Лобанова: «Я за диктатуру человека над темными силами войны и мракобесия».

Снова на каникулах, перепалка о Маяковском – с Горбылевой. Любовь к Маяковскому – штамп патриотичности. Но почему любовь к Есенину не становится штампом? Я повторил: «Твой Маяковский водил гвоздем по стеклу, звук новый в поэзии, новаторский». Горбылева разозлилась.

Символюк – фамилия.

«Лучше говорить правду, чем быть министром». Жозе.

«Человек или очень счастлив, или очень занят».