«Если», 2011 № 07
Шрифт:
Зябко, однако. Хорошо хоть разуться не додумался.
И Сергей Арсентьевич, вжав голову в плечи, неровной, оступающейся трусцой устремился на свет. Укрытия он достиг почти одновременно со Стоеростиным, которого, как вскоре выяснилось, запульнуло чуть ли не за овражек,
Глава 9
Так просыпаются только в детстве: почувствовал солнечный зайчик, открыл глаза, а вокруг белым-бело. Хотя, наверное, нет: в детстве надо было еще вскочить с кровати, подбежать к окну… А тут сразу: приподнял голову — и вот он, сверкающий снежный сад.
От вчерашней хмари не осталось и следа. Последняя мутная туча тяжко уползала за рощу. Остатки белого воинства прорывались к своим, на север.
— Доброе утро, — сказал Мурыгин. — Костик, ты на меня не сердишься?
— Нет, — сказал Костик. — Ты уже об этом спрашивал вчера. Доброе утро…
Следует заметить, что спали они на сей раз прямо на земле, бросив все имевшееся барахло на травку. Должно быть, в наказание за драку. Однако в любом случае прогонять их никто не собирался — иначе бы и навесик исчез, и миска. Мурыгин потрогал почву ладонью. Теплая, как в мае. Подогрел, что ли?
— Обрати внимание, — молвил он. — Не просто отшвырнул, а аккуратненько на ноги поставил… Тебя тоже?
— Угу…
— М-да… Я бы на его месте с нами так не чикался.
— Чикался бы, — проворчал Костик. — По себе знаю…
Солнце стояло уже довольно высоко. Все кругом блистало, таяло, всхлипывало. Чувствовалось, что до полудня это великолепие вряд ли доживет.
— Только имей в виду, — враждебно добавил Мурыгин, доставая несессер. — Я вчера был не прав в своем поведении. А по сути я был прав. Эти твои наезды на род людской…
Стоеростин иронически промолчал. Сергей Арсентьевич насупился.
— Ну, Наполеон, Тамерлан… — нехотя признал он. — Здесь я с тобой, пожалуй, согласен. Кровь и грязь… Хотя Наполеона уважаю… Но ведь были и Пушкин, и Достоевский…
— Ага, — сказал Костик. — Гордость человечества! Одного — в ссылку, другого — на каторгу… Ты еще Галилея вспомни.
— Хорошо, а Гомер?
— Гомеру повезло… — вздохнул Стоеростин. — О Гомере нам вообще ничего не известно. Хотя… Раз слепой — значит, наверняка глаза выкололи. Человечество…
Мурыгин без нужды открыл и закрыл несессер. Повторять вчерашний опыт не хотелось.
— Плащ надень, — посоветовал он. — Холодно снаружи…
Купол при солнечном свете был неразличим, зато нежно зеленело его основание. Как будто кто-то взял огромный гладкостенный стакан и вынул из снежного покрова четырехметровый круг.
Мурыгин не ошибся: снаружи было заметно холоднее. Под ногами захлюпало. Стоеростин не без зависти покосился на добротную обувь друга.
— Понимаешь, — сосредоточенно заговорил тот, не заметив завистливого взгляда. — Бог с ним с человечеством. Давай о насущном. Без курева, без выпивки — ладно… А как насчет прекрасного пола? Или тебе это уже по фигу?
— Ну почему же… — солидно возразил Костик. — Глядишь, какая-нибудь кошечка в гости заглянет… Помурлычем, попрелюбодействуем…
В памяти немедленно всплыла Раиса Леонидовна, и сверкающий пейзаж несколько померк.
— Хорошо, кошечка… А без книг как? Только не говори мне, что сейчас никто ничего не читает, все сидят в интернете… Я не о них. Я о тебе…
Стоеростин приуныл и какое-то время шел молча. Друзья направлялись к колодцу.
— Хм… — сказал вдруг Костик и воспрял. Не к добру. — Да, — огласил он чуть погодя. — Если речь идет обо мне лично, то крыть нечем. Библиотека — не миска…
Мурыгин собрался возрадоваться, что хоть в чем-то переубедил упрямца, однако не тут-то было.
— А вот если о роде людском в целом… — невозмутимо продолжил Стоеростин. — Было время, когда он обходился без книг, без кино… Да мало ли без чего! И прекрасно себя чувствовал… По-моему, мы пережили три катастрофы. Первая — изобретение письменности. Понимаешь, до этого люди запоминали только самое главное. Запоминали, передавали из уст в уста, из поколения в поколение… А лишнее отсеивалось. Тонуло в Лете. Но вот изобрели письменность — и теперь любая ерунда могла быть увековечена… Мы начали тонуть в информационном мусоре…
Вокруг шуршало, капало, временами легонько ухало — снег, подтаивая, шлепался с ветвей.
— Вторая катастрофа — книгопечатание. Станок Гутенберга. Мы не только научились сохранять что попало — мы еще начали это тиражировать…
— А третья? — не удержавшись, полюбопытствовал Мурыгин.
— Третья, разумеется, интернет… Третья и окончательная. Человек перестал зависеть от своего мышления, от своей памяти…
— Мне кажется, ты забыл упомянуть самую главную катастрофу, — вставил Мурыгин. — Мыслить начали…
— А мы начинали? — усомнился бесстыжий мизантроп.
Сергей Арсентьевич не огрызнулся, поскольку имел неосторожность взглянуть вперед. Влажный снег, одинаково сверкавший отовсюду, оказывается, сыграл с приятелями дурную шутку. Только теперь, почти добравшись до цели, оба увидели, что цели-то и нет. Ртутно-серебристое пространство за овражком было девственно чисто. Ни штакетников, ни колодца, ни самодельного строения в романском стиле.
К Мурыгину вернулся дар речи.
— Ты говорил, тебя вчера к овражку зашвырнуло… — с недоумением обратился он к Стоеростину. — Дачи еще стояли?
— А черт их знает… — оглядывая исподлобья новый пустырь, отозвался тот. — Снег, темно… Да и не до того мне было…
Знакомая картина. Кусты и деревья остались, а все прочее как корова языком слизнула. Кошек тоже не видать. Очевидно, сбежали. Жилья нет, укрыться негде…
— Территорию, что ли, решил расширить?.. — растерянно предположил Мурыгин.
Костик неопределенно повел плечом.