Евроняня
Шрифт:
– Как кто? – испугался тот. – Банкирша…
– Это? – Крошка Цахес пробуравил корявым пальцем пространство между собой и пленницей. – Это – банкирша? В такой одежде?
Вот этого Ника стерпеть уже не могла! Этот недоносок смеет пренебрежительно отзываться о ее наряде! О ее совершенно эксклюзивной блузке, вручную расшитой бисером и дерюжной ниткой, распущенной из сахарного мешка! О ее потрясающей юбке с асимметричными вставками цветного испанского сатина! Да сама Гена, когда этот наряд увидела, кинулась в «Манго», где, как Ника беззастенчиво соврала, продавались такие вещи! А уж Гена в моде разбирается!
Ника вскочила на ноги, мгновенно оказавшись на голову выше головастика, уперла руки в бока:
– И в каких же, по вашему мнению, нарядах должны ходить банкирши? Белый верх, черный низ? На себя поглядите! За пиджачком-то в секонд-хенде очередь отстояли? – Увидела на костяшках пальцев Щелкунчика какие-то выцветшие цифры. – Вон, до сих пор на руке номер не стерся!
Высказавшись на животрепещущую тему, в которой она ориентировалась как рыба в воде, девушка неожиданно успокоилась. Элегантно уселась на прежнее место, красиво положив нога на ногу.
– Вы кто? – нетерпеливо притопнул близкой ножкой главарь.
– Конь в пальто, – изысканно отозвалась пленница.
– Я не расслышал: вы – Алена Игоревна?
– Вероника Владиславовна, – вежливо поправила Ника. И не удержавшись, показывая свое полное превосходство, ядовито добавила на чистейшем французском: – Мон шер ами…
– Что-о-о? – Черные круглые глаза Щелкунчика полезли прямо на лоб и уже добрались до самых бровей. – Вероника Владиславовна?
Быстро, красиво грассируя, он пробормотал какую-то невероятно изысканную французскую фразу, из всей витиеватости которой Ника уловила лишь смутно знакомое «пуркуа».
«Это он в ответ на „мон шер“ решил поговорить со мной по-французски, – догадалась девушка. – Значит, не хочет, чтобы наш диалог слышал его головорез…»
Как признаться, что из своего богатого французского лексикона она уже беззастенчиво и неэкономно использовала добрую половину?
Пленница гордо повернула голову, уперлась взглядом в холодильник и на том же чистейшем французском произнесла категоричное «но», давая тем самым понять, что ни в какие переговоры с бандитами она вступать не намерена. Тем более на чуждом импортном языке.
Видимо, своим ярко выраженным отказом она попала в самую точку. Головастик озадаченно и пристально посмотрел на нее, вздохнул, подвинул табуретку и уселся напротив.
– Так вы кто? – настойчиво повторил он свой вопрос. – Алена Рыльская? Супруга Ропшина?
– Нет, – честно ответила Ника. – Я – няня его сына, Петра. А там, за стенкой, – моя родная дочь.
– Что? – Щелкунчик, похоже, окончательно расстроился. – А где Алена?
– В гареме арабского шейха, – злорадно сообщила Ника.
– Давно?
– Да уж полгода, даже больше.
– Вот так и жизнь пройдет, – задумчиво проронил крошка главарь. – Что значит долго отсутствовать на родине… Такие события, а я не в курсе! А вы, значит, няня…
– Да хоть горшком называйте! – съязвила Ника. – Няня, бонна, гувернантка… Лопухнулись вы, мон шер, со своими бандосами! Ни за меня, ни за дочку мою, кровиночку, вам выкупа никто ни копеечки не даст. Сироты мы. Зря старались!
– Выкуп? – искренне удивился Щелкунчик. – Какой выкуп? С чего вы взяли? – Наморщил лоб и, видимо, что-то сообразив, гневно обернулся к Горилле.
Тот мгновенно сделал вид, что считает дырки в ближней стене. Даже губами шевелил от усердия.
Головастик встал, с силой потер огромный, в залысинах смуглый лоб.
– Я скоро вернусь, и мы продолжим разговор. Пошли! – недобро обернулся он к продолжавшему математические исчисления охраннику.
Оставшись одна, Ника поняла, как сильно перепугалась. Колени под короткой легкой юбкой ходили ходуном, ладони противно и холодно вспотели, даже голова, она это чувствовала, стала у корней волос совершенно мокрой.
– Боже, помоги мне, – тихонько и тонко проскулила девушка.
Первый раунд вроде за ней. А дальше? Проверить, сколько у ЕВРа детей – ничего не стоит, да и какие они – тоже. Как и выяснить подноготную храброй няни.
– Ладно, буду гнуть свое. Все равно другого выхода нет.
Сбросила изрядно надоевшие туфли. Размяла ноги. Открыла холодильник: силы сегодня еще ой как понадобятся, а у нее во рту с самого обеда – ни маковой росинки. Извлекла большую плитку шоколада, осторожно, чтобы не очень хрустеть фольгой, развернула и отправила в рот аппетитный кусок.
– Тетечка Валечка, ну подскажи мне, что делать…
Сейчас Ника страшно жалела, что не прислушивалась к теткиным советам и не читала детективы. Настоящую школу жизни, как считала тетя Валя. А ведь роднее тетки, двоюродной младшей сестры бабушки, здесь, в Москве, для Ники никого не существовало! Надо было ее слушать! Ох, надо! Все-таки коренная москвичка, сорок лет тут прожила. Как из Кувандыка упорхнула, мечтая стать актрисой оперетты, так и все, только ее на родине и видели. В отпуске, летом.
Боже, как Ника ее любила! Почти как бабушку! Живой пример для подражания. Стремилась в мир искусства – и попала.
Вышла замуж за мастера ЖЭКа, который жил как раз в комнате с окнами во двор театра оперетты. И у этого самого окна дождалась своего звездного часа! Выплеснула как-то птичкам остатки недоеденной лапши, да ненароком попала прямо на голову торопившемуся в театр артисту. Тот завопил, тетя Валя перепугалась, что убила в зародыше необычайный талант, выскочила из подъезда, стала утешать страдальца, привела его домой… Словом, когда мастер ЖЭКа явился со смены, мечтая о куриной лапше и любви, тетя Валя гордо сообщила мужу, что нашла свое истинное счастье и уходит в его объятия. Эти объятия затянулись на долгие семь лет, пока артист, возвращаясь с поздней репетиции, не погиб страшной смертью. Замерз лютой зимой, уставши от водки, на скамейке в ближайшем парке.