Чтение онлайн

В конце 1935 года Эйзенхауэр вместе с Макартуром выехал из Вашингтона в Сан-Франциско, а оттуда на военном корабле отплыл в Манилу.

Радужные надежды, которые побудили Эйзенхауэра отправиться на Филиппины, чтобы провести интересный ему эксперимент по созданию из ничего профессиональной армии, успехом не увенчались. Дуайт считал проведенные там четыре года потерянным временем. Между тем Макартур не только не терял оптимизма, но и громогласно объявлял, что создаст такую армию, причем не затратив лишних средств, что, естественно, особенно нравилось президенту Квизону.

Трудности начались уж в первые месяцы, когда под руководством Эйзенхауэра был составлен план формирования филиппинской армии. Едва взглянув на итоговую стоимость, Макартур приказал сократить ее более чем вдвое — с двадцати пяти миллионов долларов до двенадцати. Возражения Дуайта приняты во внимание не были. Пришлось проводить искусственные сокращения: «ликвидировать» артиллерийские силы, «вооружить» филиппинцев устаревшими американскими винтовками, уменьшить время подготовки солдат и офицеров, а жалованье военнослужащим довести до «расходов на сигареты». Дуайт отмечал в дневнике, что филиппинцы много обещают и мало делают, что среди руководящих чиновников есть люди неглупые, но не понимающие «административной и исполнительской процедуры». Бывало, что филиппинские офицеры соглашались с его доводами, но на следующий день вели себя так, будто вчерашней договоренности не было. Явно сдерживая себя, Дуайт записывал, что это «со всей очевидностью препятствует прогрессу»{139}. Чиновники слаборазвитой страны гораздо быстрее обучались искусству бюрократических проволочек и прямого обмана, нежели эффективному ведению дел.

Но проблемы нарастали не только в общении с филиппинскими военными и гражданскими лицами — всё труднее становилось работать с непосредственным начальником. Макартур думал в основном о собственных интересах, поддакивал Квизону, отказывался тревожить его «надуманными» просьбами, которые Эйзенхауэр считал жизненно важными для строительства национальной армии. В результате Макартур просто закрыл глаза на то, что его помощник стал обращаться к президенту лично. Более того, видя, что Эйзенхауэр не ищет личных выгод, а озабочен исключительно выполнением своих обязательств, Квизон распорядился предоставить ему кабинет в своем дворце и общался с ним почти каждый день.

Понимая в то же время, что американские советники могут покинуть его страну по любому капризу Макартура, Квизон льстил ему. Макартуру было даже присвоено звание фельдмаршала филиппинской армии (неважно, что ее фактически не было). Когда Макартур под большим секретом рассказал подчиненному о предстоявшей торжественной церемонии возведения его в фельдмаршалы, Дуайт ответил с откровенным скептицизмом и даже грубостью, свидетельствовавшей, что его положение стало довольно самостоятельным: «Вы ведь четырехзвездный генерал. Это действительно то, чем можно гордиться. Но почему, черт побери, вы хотите, чтобы банановая страна дала вам фельдмаршальское звание?» Что именно ответил Макартур, неизвестно. Дуайт рассказывал только, что генерал послал его ко всем чертям{140}. Как выяснилось через несколько лет (об этом Квизон поведал Эйзенхауэру), не президент предложил Макартуру фельдмаршальское звание, а генерал выпросил его{141}.

Около года Эйзенхауэр вел в Маниле «холостяцкую» жизнь: родители решили дать Джону возможность окончить учебный год на родине. Да и Мейми не особенно торопилась на океанские острова. У нее была желудочная болезнь, которую врачи не могли точно диагностировать и действовали в лечении методом проб и ошибок. Наконец летом 1936 года жена и сын отправились к месту службы главы семейства.

Первое, что поразило Мейми, — внешний вид Айка, встретившего их в порту: он был совершенно лысый. Мейми чуть не упала в обморок, но почти моментально поняла, что у него просто начисто выбрита голова — так было легче переносить влажную жару. Вслед за этим, уже будучи готовой к самому худшему, она обнаружила, что отведенная семье квартира не имеет кондиционеров, а по углам ползают насекомые и даже ящерицы. В общем, она с первых дней невзлюбила Филиппины{142}. Впрочем, Мейми в своих рассказах явно преувеличивала выпавшие на ее долю трудности. Достаточно сказать, что и в США в то время страшно дорогие кондиционеры имелись только в домах миллионеров и офисах государственных служащих самых высоких рангов.

В отличие от матери Джон полюбил Филиппины и считал три года, проведенные на островах, самым счастливым временем своей жизни. Он учился в школе для детей иностранных служащих в Багио, «летней столице» Филиппин (там находится президентский дворец и действуют некоторые общегосударственные административные учреждения). Расположенный в северной части острова Лусон на высоте свыше двух тысяч метров над уровнем моря, во влажных тропических лесах, Багио считался наиболее благоприятным местом для проживания европейцев. Джон легко привык к местным условиям и, к радости Дуайта, стал капитаном школьной теннисной команды. Отец часто брал его в поездки по островам, играл с ним в теннис. Джон всегда выигрывал, и это также радовало отца{143}.

Служебные дела казались Эйзенхауэру всё более бессмысленными. Армейские подразделения, которые удавалось с огромным трудом укомплектовать, оставались полуанархистскими формированиями, приучить их к дисциплине было невозможно. И Макартур, и его помощник понимали стратегическое значение Филиппин. Но всё же приходилось считаться с фактами, состоявшими в том, что требовались по меньшей мере десятилетия упорной работы по просвещению нации, выводу ее из первобытно-общинного состояния. Необходим был длительный период «окультуривания» общества, чтобы его армия могла быть построена на современной основе.

Между тем Макартур, в отличие от Эйзенхауэра, этого не понимал — или делал вид, что не понимает. Он отказывался выслушивать своего советника, пытавшегося объяснить нереальность исполнения их миссии, приходил в негодование и попросту выгонял его. Дуайт исправно выполнял обязанности, но просил отпустить его на родину — и регулярно получал отказы. В конце концов он перестал унижаться, повторяя то, что уже было сказано не раз. Он записал в дневник: «Я лично объявлял, что готов в любой момент возвратиться в армию Соединенных Штатов. Генерал знает это, если он вообще знает хоть что-нибудь, и я полагаю, что я не должен выдвигать эту проблему на первый план и говорить о ней вновь и вновь»{144}. Со временем он перестал разъяснять Макартуру и тщетность их усилий. Много позже он вспоминал, что перестал ставить «этот вопрос» (о невозможности сформировать регулярную филиппинскую армию в обозримом будущем), хотя он «всё время возвращался в мое сознание»{145}.

Макартур, не высказывая открыто своих симпатий к нацистскому режиму, на практике вел себя подобно гитлеровским военачальникам, в то время как Эйзенхауэр в дискуссиях с европейскими представителями в Маниле постоянно подчеркивал свои антинацистские взгляды, высказывал сочувствие германским евреям, с самого прихода нацистов к власти подвергавшимся преследованиям и унижениям.

Наиболее трезвые умы приходили к выводу, что вскоре настанет время, когда германские евреи будут просто истреблены. В этих условиях небольшое еврейское население архипелага (чуть больше пятисот человек){146} образовало общественную организацию, ставившую целью спасение евреев Германии: ее члены (среди них были богатые промышленники и торговцы) подыскивали места жительства и работы для беглецов от нацизма в странах Азии, в том числе на Филиппинах. Зная взгляды Эйзенхауэра, они предложили ему оставить военную службу и за высокое вознаграждение возглавить работу по организации эмиграции из Германии, имея в виду, что вслед за азиатским регионом его деятельность распространится на европейские страны{147}.

Предложение соответствовало внутренним порывам Эйзенхауэра, однако после некоторых колебаний было отклонено, ибо отказ от военной службы в армии США был для него немыслим. Помимо этого, он скептически относился к перспективе спасения евреев Германии в реальных условиях второй половины 1930-х годов, понимая, что выехать смогут только богатые люди ценой отказа от основной части своего состояния в пользу гитлеровского государства, что средства филиппинской организации крайне ограниченны, а либералы Западной Европы и США в основном произносят лозунги о помощи, но не готовы предпринять конкретные действия.