Чтение онлайн

Но Поджо не ограничивался рукописями. Он собирал надписи и

часть того, что ему удалось списать, вместе с некоторыми,

известными раньше, издал в виде сборника. Это его «Sylloge»,

от которой ведет начало римская эпиграфика. Коллекционировал

Поджо и скульптуры, но на этом поприще другие сделали

больше, особенно Чириако д'Анкона.

У Поджо было ясное представление, чем должна быть

античная культура для современности. Это представление было

совершенно чуждо романтики, какой, например, был весь

переполнен тот же Чириако, нещадно за это высмеиваемый

Поджо. Сентиментальные ламентации Чириако о том, что

случилось большое несчастие и пала Римская империя,

сокрушения и восторги, осанна и слеза были не для Поджо.

Человек он был трезвый. Древности он придавал огромное

значение, любил и ценил ее, как драгоценный клад, и делал все,

чтобы наиболее полно приготовить для научной работы ее

остатки. Но границы использования античного наследия для

него тоже были вполне ясны. Древность не должна была

подсказывать ему никаких существенных формул,

определяющих его отношение к миру, к обществу и к человеку.

Эти формулы Поджо брал из жизни, присматриваясь к

окружающему и стараясь уловить смысл процессов,

происходивших вокруг него.

Так же свободен был от рабского преклонения перед

древним и латинский язык Поджо. Он почувствовал то, чего не

могли почувствовать не только такие гуманисты, как Гаспарино

Барцицца, начетчики и школьные учителя, но и такие, как сам

Балла, ученые филологи: что латинский язык, изучаемый на

классиках и остающийся строго в пределах лексических и

стилистических форм, которые освещены авторитетом

Цицерона и Квинтилиана, – мертвый язык. Он нужен немногим.

А жить и развиваться способен только такой латинский,

который, не нарушая правил, выработанных грамматикой,

стилистикой и риторикой древности, будет приспособляться к

нуждам текущей жизни. Когда будет речь о «Фацетиях», мы

увидим, какое огромное значение имела инициатива Поджо в

области реформы латинского языка и освобождения его от

«обезьянства» Цицерону.

12

III

Из гуманистов Кватроченто, быть может, только один Балла

был способен столь же последовательно, как Поджо, проводить

точку зрения историзма и критицизма по отношению к

древности. Даже Бруни, человек со спокойным анализирующим

умом, находился во власти античных форм и формул. Его учение

о добродетели, центральная часть его моральной философии –

не более как сколок с римских перепевов стоицизма. Даже тогда,

когда, как в «Истории Флоренции» и в греческом трактате о

флорентийской конституции, Бруни соприкасается вплотную с

живыми современными вопросами, он одевает в античные ризы

не только изложение, но и выводы. Это, конечно, не значит, что

учение Бруни не имело влияния. Педагогическая доктрина

Бруни, например, в большой мере определила развитие не

только теоретической, но и практической педагогики

Возрождения и, косвенно, школы нового времени. Это понятно.

Организация городской культуры предъявляла спрос на новые

идеи. Их легче было находить в сочинениях древних, чем

додумываться самим, ибо греки и римляне жили в таких

хозяйственных условиях, в которые уже вступала Италия, и

приспособили к своей экономике сложный комплекс культурных

представлений. Развитие новой идеологии шло по линии

наименьшего сопротивления. Разница между Бруни и Поджо

была в том, что для Бруни авторитет древних и пример древних

имели значение решающее, а для Поджо – древность лишь

подкрепляла и санкционировала то, что он сам считал важным и

нужным, исходя из анализа действительности. Классики

шлифовали его мысль, не формировали ее.

Беглое сопоставление трактатов Поджо с трактатами других

гуманистов не обнаружит между ними большого различия.

Темы у Поджо – обычные гуманистические темы: «О скупости»,

«О лицемерии», «Об изменчивости судьбы», «О знатности», «О

несчастьи государей» и т. д., – те же, что и у других гуманистов,

начиная от Петрарки. Но за исключением, быть может, первого

трактата – «De avaritia» – содержание их совершенно иное.

Задача обычного гуманистического трактата – собрать побольше

цитат из классиков для иллюстрации того или иного тезиса

моральной философии. Написать такое упражнение не

представляло никаких трудностей. Цицерон и Сенека, великие

эклектики древности, давали основной материал. К ним

13

подсыпалось кое-что из других писателей, римских, реже

греческих, вся эта груда цитат облекалась в диалогическое

обрамление, довольно неуклюжее и с содержанием не

связанное, – и трактат был готов.

Сочинения Поджо сохраняют от этого шаблона две вещи:

диалогическую форму, столь же беспомощную, как у других, и

цитатный материал. Но цитаты у него уже не имеют