Чтение онлайн

— Сохранять спокойствие… Помешательство… Никакого вируса… Карантин… Эвакуация…

Слова противоречили друг другу, и я оставил попытки понять официальную позицию своего начальства по поводу этой зарождающейся эпидемии… Я отошёл к стене, и стал думать. Нужно было как-то сообщить всем то, что мне известно: нет никакой болезни, никаких «заражённых», всё это лишь чудовищная, и хорошо спланированная шутка заигравшихся «деятелей искусства».

И вдруг, стоило мне осознать свою беспомощность, как огромное цунами отчаяния накрыло меня, заставив вжаться в холодный бетон.

В воцарившемся информационном хаосе, в котором бомбами разрываются сообщения Алины и её друзей, мой голос будет просто писком… Интернет, телевидение, радио, пресса — всё это теперь территория безбрежной анархии…

Думая о собственной беспомощности, и неспособности никак повлиять на разверзшийся внезапно ад, я поплёлся в отделение. Нужно работать. Стараться освободить места для тех, кого скоро станет предостаточно.

Впрочем, в ближайшие дни никаких брызжущих слюной, беснующихся с кровавой пеной у рта зомби в отделение не поступало, хотя резко увеличилось количество суицидников, многие из которых решились наконец вдарить ножом по венам из-за пришествия, как им казалось, долгожданного конца света. Все подконтрольные властям СМИ во всю глотку трубили о психической природе массовой истерии, на что все, кто только мог, отвечали тотальным недоверием, обвиняя власть имущих в заговоре, с целью скрыть собственную невозможность найти эффективное средство от вируса, или ещё по каким-то причинам… Охватившее страну безумие продолжало пугать с телевизионных экранов, и мониторов компьютеров, но я старался просто отсечь себя от какой-либо информации, чтобы не испытывать лишних страданий от осознания того, как далеко зашли «невинные арт-шалости». Спать почти не доводилось, и постепенно я погрузился в вялую, туманную дремоту, мутной пеленой скрывавшую от усталого рассудка опасные раздражители…

В полночь я вышел из больницы, чтобы купить в круглосуточном магазине пару банок энергетика, и сигарет. Я брёл по ночному проспекту, лишь краем сознания удивляясь, почему нет машин и людей, которых здесь, около метро, обычно предостаточно в любое время суток. А вот и люди… Толпа у входа в магазин.

Я подошёл к толпящимся и голосящим людям, и понял, что их не пускают внутрь охранники. Народ был весьма раздражен, я чувствовал витавший над людьми запах спиртного, и липкий, едкий аромат страха.

— Откройте, кровопийцы хреновы! Мне нужно кормить детей! — вопила огромная женщина с обесцвеченной копной напоминающих стог соломы волос.

— Армия психов уже на Теремках! Они будут здесь через час! — кричал мужик, на котором, к моему удивлению, красовалась милицейская форма. Гул нарастал. Я решил убраться, пока не поздно, но люди всё прибывали, постепенно утрамбовав меня в бурлящую, и галдящую гущу. Вдруг впереди послышался звон стекла, затем — хлопки выстрелов, и вопли. Толпа хлынула вперёд, как вода из ванной, в которой выдернули пробку. Меня понесло к магазину, я и не думал сопротивляться, лишь стараясь не упасть, и скрестив руки на груди, чтобы не задохнуться в давке. Когда меня проносили через разбитую витрину, я увидел тело охранника; его почти детское лицо было залито кровью, рядом валялся треснувший кусок асфальта… Люди десятками ручейков хлынули в ряды товаров, хватая всё, до чего могли дотянуться… Молодые мужчины отшвыривали прочь женщин и стариков, тут и там замелькали ножи, топоры, и всё, что попадалось под руку… Я сумел задержаться в нише между банкоматом, и автоматом с кофе, забившись в щель, как крыса.

А потом все разом замерли, уставившись на улицу.

Там появились они.

Это действительно напоминало волну. Огромный пёстрый вал, несущийся вперёд, подминающий сам себя, перекатывающийся, дрожащий, ревущий… Они неслись вперёд со всех ног — грязные, в рваной одежде, порой спотыкаясь, и исчезая под ногами себе подобных… На самом деле, их могло быть не слишком много, но эффект от этого совершенно безумного, животного наступления был сокрушительным. Магазин наполнился криками, одни кинулись к витрине, надеясь успеть сбежать, другие помчались вглубь, к складам, рассчитывая укрыться где-то там, или найти служебные выходы на другой стороне здания… Я видел, как одного из мародёров, тащившего к выходу тележку, заваленную пачками риса и сахара, сшибли с ног, и затоптали… Тележка откатилась в сторону, оказавшись совсем близко ко мне… Схватив её, я забаррикадировал свою нишу, сел на пол, и сделал то, чего не делал никогда в жизни.

Я начал молиться.

Всё кончилось быстро. В какой-то момент крики стали настолько жуткими, что я закрыл уши руками, а когда это не помогло — воткнул в уши наушники, и включил плеер. Свежий альбом «Металлики» смог заглушить ужасные звуки, доносившиеся из торгового зала. Я слушал песню за песней, тело колотила крупная дрожь, и я ждал, когда же кто-нибудь из безумцев отшвырнёт тележку прочь, и бросится на меня… Представил, каково это, когда твою плоть рвут зубами, а в ушах гремит металл… В висках пульсировала кровь, сонливость, ещё недавно одолевавшая меня, исчезла уступив место нервной бодрости загнанного зверя… Хотелось бежать, но я заставлял себя ждать… Гитары ревели, Джеймс Хэтфилд рычал, а я дрожал в углу, чувствуя, как по щекам текут слёзы… Казалось, прошла вечность, когда разряженный плеер вдруг выключился…

В магазине царила тишина. Лампы дневного света с треском мигали. Прислушавшись, мне удалось расслышать едва слышный хруст, и тихие голоса. К чёрту.

Я медленно встал, и отодвинул тележку. Колёса скрипнули, и я вздрогнул. Шагнул вперёд; под ногами хрустнуло битое стекло…

И едва не поскользнулся на чём-то красном. Кровь это, или разлитый сок с кетчупом, думать не хотелось… Впрочем, ответ напрашивался сам собой: повсюду валялось множество тел. Растерзанных, зарезанных, застреленных… Больше всего было застреленных: в зале бродили солдаты. Они буднично выволакивали тела на улицу. Некоторые бросали на меня настороженные взгляды, но, не обнаружив опасности, продолжали заниматься своими делами. Весь зал был изрешечён пулевыми отверстиями. «Должно быть, кто-то задел освещение, от того свет и мигает», — пронеслось почему-то в голове. Я вышел на улицу. Ни врачей, ни скорых… Только «Урал», на котором приехали военные… Впрочем, где-то вдалеке выли сирены, слышался стрекот вертолётных лопастей… Над Левым берегом виднелось зарево пожара…

Перформанс, наконец, пришёл в наш город.

В кармане зазвонил телефон. Его звук показался каким-то безумно чужеродным. На блеклом экранчике старой «Нокии» мигало имя «Алина». Одолев — с огромным трудом — волну злобы, и желание нажать «отбой», я принял вызов, и молча поднёс телефон к уху.

— Женя! Женечка, прошу тебя, если можешь, приходи! Мне страшно, я… Я не понимаю, что происходит!

Я почувствовал, как на моём лице расцветает недобрая ухмылка, и… сказав «приду», положил трубку. Чёрт, даже после всего этого я не в силах перестать её любить.

Дверь открылась, и она бросилась ко мне на шею, рыдая.

— Я не знаю, что делать… Господи, что же мы натворили… — бормотала она, а я медленно гладил её по волосам, глядя, как за окном высотка Минтранса на проспекте Победы превращается в огромный факел. С улицы доносился рёв тяжелой военной техники, ползущей в город. От Алины пахло вином, на столе в синеватом свечении монитора блестели пустые бутылки. Взгляд нашёл чёрный прямоугольник телевизора на голой белой стене, напоминающий какую-то работу супрематиста. Осторожно отстранившись от Алины, я нашёл пульт, и нажал на кнопку.

— …о помощи в ООН. Евразийский и Европейский союзы закрыли границы с Украиной, усилив пограничные войска. По всей стране основной проблемой остаются не заражённые, а паника, и тотальный кризис государственных институтов, порождающий массовое беззаконие…

Я выключил телевизор. Алина обмякла, и тихо всхлипывала; я отнёс её в спальню, и, укрыв одеялом, вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Больше мы никогда не встречались.

Палаты были переполнены, грохочущие койки с беснующимися безумцами стояли во всех коридорах… Скучавшие у дверей отделения солдаты, наплевав на запрет, курили, и швыряли окурки в лужи крови, которые не успевали вымыть санитары.