Чтение онлайн

И вот завтра наступило. Борьба Васильевич вылез из спального мешка и быстро оделся. Часы показывали половину восьмого. Кристалл вынимать рано. Раскрыл свежий номер “Кристаллографии”, но чтение не пошло. Письмо, что ли, сыну написать?… Настроение нетерпеливого ожидания погнало его на улицу.

Чтобы убить время, пошел на вокзал за газетами. Киоск оказался закрытым, привокзальная площадь пуста. На высоких флагштоках колыхались знамена. В центре высилось что-то массивное, упрятанное под белым покрывалом. “Памятник погибшим солдатам, - вспомнил Борьба Васильевич.
– Сегодня открытие. Сколько людей унесла та война! Самых смелых, самых умных. Ребята из разведки, отец, дядя Хусаин… Будь они живы - сколько бы сделали! Давно освоили бы солнечную систему, не говоря о Юпитере…” Макушкин взглянул на часы и заторопился в институт. Серебристая Татьяна сидела вместе с операторами и курила.

– А вы что не празднуете?

– Хочется кристалл посмотреть…

Борьба Васильевич не стал надевать халата. Выключил насос, напустил под колпак воздух. Медленно вывел “лодочку” из-под нагревателя. С едва слышным хлопком отошла приемная камера. Макушкин повернул ее на себя, выдвинул “лодочку”. Екнуло сердце: сверху кристалл был совершенно черным.

– О-о-о!… - разочарованно протянула Таня.

– Ничего, ничего… Может быть, это только поверхностное напыление…- Макушкик.поддел “лодочку” отверткой, обжигаясь, отнес на стол. Операторы были наготове. Ловко орудуя стамесками и молотками, принялись вылущивать кристалл из молибденовой “лодочки”, словно снимали шкуру с убитого зверя.

– Осторожнее, - умолял Борьба Васильевич.

– Отойдите, а то осколок в глаз попадет.

– И по бокам черный…

– Не черный, а какой-то в чернила макнутый…

– Сама ты макнутая!

Молибденбвая чешуя летела в разные стороны.

– Готово!

Борьба Васильевич обернул кристалл тряпкой и посмотрел на свет. Он был прозрачный. Густой фиолетовый цвет с красными искрами преобладал в центральной части, затянутой паутиной мелких трещин. Но у носика и по краям были видны прозрачные густо-синие участки. За плечом возбужденно дышала Татьяна.

– Ну?
– победоносно спросил Макушкин.

– Карош турка Джиурдина!

– То-то же…

Танечка завладела кристаллом.

– Почему синий?

– А я откуда знаю?

– И трещин много.

– Ха! Трещины мы уберем!

– Борьба Васильич, - осторожно сказал оператор, - на сегодня все?

– Как все? Ставим следующий опыт!

– Борьба Васильевич!

– Ладно, - сказал Макушкин.
– Будем праздновать День Победы.

Обернул кристалл полотенцем и понес в сейф. Сзади в африканском танце дергались Таня и операторы: Синий, синий иней лег на провода!

В небе темно-синем синяя звезда!

Тир-тир-дирьям!.

…Магазины уже работали. Макушкин купил хлеба, сухариков, конфеты, шоколад, две пачки сахару, селедку. Взял бутылку вина под названием “Салют”. Гулять так гулять!

Лифт встретил его ярко горящим красным глазом. Борьба Васильевич торжественно вступил в кабину.

– Ну?
– сказал он.
– Видишь, обе руки заняты! Давай не стой, жми до самого Юпитера.

Дверцы мягко сошлись.

Сорен Алазян оказался невысоким, худощавым, очень подвижным армянином с небольшими усиками на тонком напряженном лице. Такой образ возник в глубине экрана. Алазян сказал что-то, заразительно засмеялся и исчез.

Гостев сунул в карман овальную пластинку с округлыми зубчиками - ключ от своей квартиры, который машинально крутил в руках, недовольно оглянулся на оператора - молодого парня с короткой, старящей его бородкой.

– Что случилось?

– Дело новое, не сразу получается, - проворчал оператор и защелкал в углу какими-то тумблерами, заторопился.

А Гостев ждал. Сидел перед экраном во всю стену, как перед открытым окном, и ждал. За окном-экраном поблескивала матово-белесая глубина, словно висел там густой туман, насквозь пронизанный солнцем. Шлем с датчиками был чуточку тесноват, сдавливал голову, но Гостев терпел: совсем ненадолго собирался он погрузиться в свой “сон”, можно было и потерпеть.

В тумане засветились какие-то огоньки, их становилось все больше, и вот они уже выстроились в цепочки, обозначив улицы. Вверху, в быстро светлеющем небе, помигивая рубиново, прошел самолет. Восходящее солнце живописно высветило заснеженный конус горы, затем другой, поменьше. Горы словно бы вырастали из молочного тумана, застлавшего даль, красивые, величественные. Их нельзя было не узнать, знаменитые Арараты, большой и малый. И улицы, выплывавшие из тумана, Гостев сразу узнал: это был Ереван последней четверти XX века.

Был Гостев историком, специализировался по XX веку, бурному, непохожему ни на какой другой. В этом веке история как-то по-особому заторопилась, словно ей вдруг надоело медленно переваливать из века в век, и она помчалас все более набирая скорость.

Двадцатым веком занимались многие историки, а он все оставался непонятным, загадочным. Поэтому открытие компьютерного хроноканала-хроноперехода было воспринято всеми как долгожданная надежда разом разрешить все загадки истории, объяснить все необъяснимое, Хроноканал позволял историку-исследователю включиться в компьютер, который “знал” все о нужном времени и месте, “встретиться” с людьми, жившими в иные эпохи, и как бы заново прожить то, что было когда-то. Хроноканал надежно вел в прошлое, ему было недоступно только будущее. Пока недоступно, говорили оптимисты. Потому что, по их мнению, экстраполировать будущее машине, знающей все, тоже будет нетрудно. Ведь семена будущего высеваются в настоящем…

Гостев был помешан на прошлом, только на прошлом, и, когда ему предоставили возможность воспользоваться хроноканалом, он выбрал, по его мнению, самое интересное - XX век.

Гостева привлекали непроторенные, малоизученные пути. В отличие от некоторых своих коллег он считал, что науку делают не гениальные одиночки, что, прежде чем Ньютоны и Менделеевы объявляют о своих открытиях, зачатки этих открытий долго вызревают в умах многих людей, порождая причудливые идеи.

Он считал, что идеи, в свое время не получившие признания, заслуживают особого внимания. То, что не понято было современниками, в иных условиях, в миропонимании людей будущего, может послужить отправной точкой для очередных грандиозных идей, гипотез, открытий. Природа ничего не прячет от человека, у нее все на виду. Просто человек не всегда готов увидеть то, что лежит на поверхности. Так человек каменного века мог страдать от холода, сидя на горе, сложенной из каменного угля.