Чтение онлайн

Он также был лучшим другом Обердея.

— Хуже тебе от шести недель в апотекарионе не стало! — выдохнул Тебекай. Он поморщился и потер плечо. — Больно было.

Обердей попытался нахмуриться, но после недолгой внутренней борьбы расплылся в улыбке:

— Тебекай.

— Я слышал, тебе разрешили вернуться к нам.

— Правильно слышал.

Они встали и по воинскому обычаю пожали друг другу предплечья, после чего Тебекай дернул Обердея на себя и обнял.

— Яйца Конора, ты меня так напугал! Я уж решил, что с тобой всё.

— Я в порядке, — ответил Обердей. Он не хотел признаваться, что боялся того же, и слегка отодвинул друга в сторону. — Правда. Не надо так нервничать. Я вернулся, и больше не о чем говорить.

Тебекай потер шею сзади.

— Я не нервничаю. Без тебя все шло наперекосяк. Толомаха рвало ночами напролет — гормоны никак не улегались. А меня три раза ставили в пару с Солоном. Три раза! Ты хоть представляешь, какой он унылый? «Э-э-э… мм… двадцать градусов вправо, немного вверх», — произнес он, передразнивая разведчика. — Большего от него за весь день не вытащишь. Он такой зануда.

— Бесконечная болтовня — еще не признак хорошего человека, Тебекай. То, что он молчит, ничего не значит.

— Как скажешь. Что с тебя взять? Ты никогда не был таким живчиком, как я, — показал он на грудь большим пальцем. Поблекшие шрамы от аутентических операций пересекали бледную кожу серебряными полосами. — Где-то тебя грызет червячок уныния.

— Не грызет. Просто я отношусь ко всему более серьезно. Я хочу быть достойным чести служить в Тринадцатом. А ты нет?

— «Я хочу быть достойным чести», — передразнил Тебекай. — Не надо быть унылым, чтоб стать Ультрамарином! — Он захватил голову друга в замок и взъерошил короткие волосы, не обращая внимания на то, что Обердей был выше и сильнее. — Унылый!

Обердей схватил его за запястье и попытался отвести руку. Рассмеявшись, Тебекай вступил с ним в шутливую борьбу.

— Все, хватит! — заявил Обердей, высвобождаясь, но к тому моменту он и сам тихо смеялся. — Полегче, меня только вчера из апотекариона выпустили.

— Заметно, — ответил Тебекай, кивая на свежие раны, видневшиеся между планками расстегнутой рубашки. — Сурово там с тобой обращались. И что они сделали с твоим лицом?

— Я был на тренировочной палубе.

— С кем сражался?

Обердей не ответил, достал форму и стал одеваться.

— Что у нас сегодня?

— Гипномат. Обслуживание и пилотирование транспорта пятого уровня. Шесть часов, потом два часа выравнивания химического баланса, потом разборка оружия, потом четыре часа истории легиона. Скучно. В отличный день ты вернулся.

— Главное, что вернулся.

— Это точно.

Тебекай хлопнул его по спине и посерьезнел:

— Я рад. Хочу, чтобы ты знал.

— Я тоже рад. Сидеть там без дела целыми днями было очень скучно.

— Уныло, — шутливо сказал Тебекай.

— Да. Точно.

Обердей пытался изобразить ради друга веселость, и, по правде говоря, это было притворством лишь отчасти. Но, хотя дух его окреп, пережитое в Фаросе продолжало тревожить.

Их ждало что-то ужасное.

Эсминец «Нравственность» мчался сквозь срединную область Сотинской системы. Он был небольшим кораблем полуторакилометровой длины и, как следовало ожидать от судна таких размеров, не обладал значительной огневой мощью. Правобортная и левобортная орудийные батареи состояли из пяти пушечных турелей каждая, а на расширенном носу был установлен скромный комплект торпедных аппаратов. Любому крейсеру хватило бы одного прямого попадания, чтобы разнести «Нравственность» на атомы, но недостаток силы она успешно возмещала быстротой. Капитан Геллий любил сравнивать ее с рапирой, тогда как большие корабли были для него тяжелыми топорами. Сейчас требовалась вся его скорость.

Эсминец прервал патрулирование, когда ауспики дальнего действия — хоть на них и сложно было полагаться из-за ярости Гибельного шторма и слепящего Фароса — зафиксировали большой металлический объект, летящий в сторону Соты. Трезво оценивая опасность вторжения в ключевую систему, экипаж поспешил его исследовать.

— Цель в пределах видимости, милорд, — сообщил капитан Геллий своему командиру-легионеру.

Мостик «Нравственности» имел двадцать метров в длину, десять — в ширину и мог служить образцом экономичного устройства. Ступенчатые уровни, заставленные концентрическими дугами приборов и пультов, спускались вперед, к треснувшему обзорному экрану. Сержант Летик наблюдал за работой с верхней платформы — единственного пустого пространства на всей командной палубе. Он был массивным даже для легионера, приземистым, с толстыми конечностями, круглой головой и почти отсутствующей шеей. Но благодаря именно своей заметной ауре, а вовсе не фигуре, казалось, что он занимает всю платформу.

— Откройте обзорный экран, — приказал Летик.

Пластальные заслонки поднялись, открывая вид на хребет корабля до самого плугообразного носа. Мостик залило неестественным красноватым светом.

На орбитах срединных планет системы Соты было почти невозможно разглядеть что-либо за Гибельным штормом. К галактическому востоку от Ультрамара звезды все еще пробивались сквозь бурю. Яростный фильтр поверх реальности там был слабее, и реальное пространство хорошо просматривалось.

При взгляде в сторону галактического ядра картина была совсем иной. Ультрамар тонул в кроваво-красном свете. Колдовская буря бушевала с такой силой, что просачивалась из варпа в реальность и окутывала космос алой вуалью. Фальшивое небо, бурлящее жутким цветом, рассекло Империум. Лишь две звезды кроме сотинской светили в этом шторме, и обе были ложью. Они не были солнцами: одна была одиноким ультрамарским миром, который освещался мистическими технологиями Фароса, маяка на Соте, второй огонек был самим маяком. Только освещаемый и освещающий пробивались сквозь шторм. Остальные Пятьсот миров Ультрамара и прочие звезды Галактики пропали из вида.

Макрагг был одинокой гаванью в море кошмаров.

Летик навалился на перила всем весом и навис над пультом капитана Геллия. Трон для легионера предшественник Летика приказал убрать, рассудив, что если пять офицеров и двенадцать сервиторов занимали почти все пространство, то с троном для обладателя трансчеловеческих размеров будет совсем тесно.

Никто не говорил вслух, что, забирая себе столь высокое положение, легионеры в лучшем случае потакали прихоти, а в худшем — умаляли власть капитана-смертного.

Летик был с этим согласен. Он прекрасно осознавал, какая пропасть разделяет легион и его немодифицированных слуг, и долгое время не чувствовал никакой общности с теми, кого защищал. Предательство Хоруса заставило его заново осознать себя. Воины легиона были частью человечества, а не стояли над ним. Летик никогда не отличался эмоциональностью — ни до повышения, ни тем более после. И все же он испытывал смутное отвращение при мысли о том, как далеко позволил себе отдалиться от собственного вида.