Чтение онлайн

Ну и какое путешествие без курьеза. Уже после того как проплыли Анжер подошел ко мне сержант и долго мялся, пока не выдавил из себя просьбу показать ему мой «смертельный» удар шпагой. Обещал, что как только поправлюсь, так обязательно его этому обучу. Мне не жалко, а уважение такого опытного вояки дорогого стоит. Тем более у меня на него планы прямо наполеоновские.

Но и на тему навыков своего тела всерьез задумался: как бы их в управляемом режиме поиметь? Не берсерковать же каждый раз. И так чую, что с церковниками меня напряги ждут.

Но сначала был очень серьезный разговор с Уве по поводу Фемы. На целый вечер. Дона Саншо очень задели слова мастера, что если он такого слова не знает, то и рассказывать ему о ней незачем. Я же о Фемгерихте знал кое-что — все-таки целый кандидат, и, специализируясь по германиям, трудно пройти мимо такой темы, но хотелось бы услышать из первых уст, правду ли в наших книжках пишут, или как про Сталина только байки травят?

В германских землях фемгерихт отказался ночной тенью фрейгерихта или как пишут в учебниках — суда шеффенов. Присяжных значит. Они в основном и судили, а поставленный властью фрейграф* эти решения только оформлял. Считалось у нас, что фрейгерихт более продвинутый и демократичный суд, чем непосредственное разбирательство императорского судьи или суда местного феодала. Только разница была в том, что на императорский суд стражники за шкирку приволокут, да еще древками копий по дороге напинают, а на Вольный суд явка вроде бы как добровольная, никто принудить не может в принципе.

Вот и занималась Фема поначалу теми, кто уклонялся от явки в Фрейгерихт. Но это только поначалу. Потом Фема прибрала себе власти по самое не могу. Забавно, что фемгерихт вообще не касался дворян и евреев. Ее жертвами было исключительно третье сословие, исправно платящее десятину в костел. И в большинстве дел основу составляли толкования веры, точнее нарушение десяти заповедей. Но самое страшное было даже не в этом, а в том, что суд Фемы был тайным, даже от подсудимого. Причем особенно от него.

— Вы мне не поверите, но достаточно голословного обвинения, которое подтвердят несколько человек под присягой. При этом они могут вообще ничего даже знать о том, что произошло. Они подтверждают лишь убеждение истца в его правоте, — горячился Штриттматер, торопливо нам это рассказывая. — И все — приговор вынесен.

Я еле успевал за ним толмачить синхронным переводчиком.

— И каковы наказания? — заинтересованно спросил дон Саншо.

Я перевел.

— Всего два, Ваша Светлость: изгнание или смерть. Но первое присуждается редко. Только если среди шеффенов есть у подсудимого заступники. Подсудимого на это судилище не вызывают, он даже не знает что стал объектом заочного разбирательства. И делается это лишь из того соображения, чтобы он не сбежал от наказания. Как правило — повешения.

— Ну и что же ты натворил drug sitnyi? — поощрил я мастера к дальнейшим откровениям.

— Точно не знаю, сир. Вроде в колдовстве меня обвинили, потому что мои колокола звучат красиво, без хрипоты, божественным звоном и слышно их далеко. А с последней работой ко мне просто очередь выстроилась. Но меня предупредили, что такой приговор надо мной навис. Я и сорвался со страху, покидав в повозку, что под руку случилось. Был у меня там и фургон большой, да я коней продал — кормить их накладно, а если куда ехать придется, то их всегда купить можно. Осла этого мне доносчик мой и презентовал вместе с вестью, что я приговорен. Думаю даже, не по особой доброте душевной он это сделал, а оттого, что если меня повесят, то все конфискуют в пользу города, а так практически все что я нажил, осталось ему — моему партнеру, через которого я работал в Малине. Он мастер там цеховой. А так для властей получается, что как бы я свое имущество вывез с собой полностью. В том числе не только вещи, но и секреты моей новой разработки ему достались. Сам-то я мастер бродячий — не каждый день в городах колокола нужны. Вот и кочуешь из города в город. А в Малине хорошо — город с репутацией. За небольшими колоколами туда купцы сами приезжают.

— Ты про Фему давай подробней рассказывай, а не про колокола. Про колокола в Беарне говорить будем, — подтолкнул я его к основной теме допроса.

— Сир, — просто взмолился мастер, — не выдавайте меня им. Я отработаю, я все, что хотите вам отолью. Я много умею.

— А мортиру из бронзы мне отлить сможешь? — спросил я его.

— Могу. Я отливал уже короткие бомбарды. Как колокола. Для Кельнского архиепископа.

— А из чугуна?

— Не пробовал из чугуна, сир. Врать не буду.

— А по чертежу сможешь?

— Был бы чертеж, Ваше Высочество, тогда что угодно смогу. Только из бронзы.

— Как poroch делать знаешь? — и осекся, потому как припомнил что слово «порох» по-русски изначально означает всего-навсего «мелкая пыль» — прах, да и само это слово русское, и поправился. — Огненное зелье.

— Простите, не понял, сир, последних ваших слов.

— Пульфер? — употребил я немецкий термин.

— Знаю я этот секрет, — с облегчением мастер закивал бородой. Только вот китайский снег* — вещь редкая. По крайней мере, у нас.

— Вот и laduchky. Теперь проясни нам: почему ты так далеко убежал от места судилища.

— Так я, сир, к тому и веду. Приговор привести в исполнение должен каждый присутствующий на фемгерихте шеффен — кто первый доберется до жертвы с веревкой. А могут убийцу и нанять. Потому как они должны меня преследовать до тех пор, пока не повесят. Правило у них такое. Неотвратимость называется. Я всего на шаг впереди от своих убийц. Еле ушел. А тут осел пал… Я и впал в смертный грех отчаяния.

— И за море за тобой с веревкой побегут? — спросил Саншо.

— Нет. За море не пойдут, — убежденно сказал Штриттматер. — Но по землям франков, по Бургундии, по Свисланду*, по Тевтонскому ордену, по Поланду* рыщут как у себя дома. Про империю я уже не говорю.

— Вот и успокойся. Ты под моей защитой. Скоро в Нанте наймем большой корабль и уплывем в Пиренеи. А в моих землях любой дойч за лигу виден, — похлопал я по плечу мастера. — Думай лучше, что тебе для работы будет потребно. И еще я тебе учеников дам — один не справишься с тем, что мне нужно. А ты мне из них мастеров выучишь.

— Дай Бог, дай Бог, — прошептал мастер.

Все-таки, несмотря на всю науку третьего тысячелетия, недостаточно знаем мы о гормональном аппарате человека. Можно сказать, вообще ничего не знаем. С меня, как историка, какой тут спрос, если современные мне врачи человека в целом вообще человека лечить разучились. Каждый из них знает какую-либо часть нашего организма. Ее и лечит тремя десятками зазубренных в институте апробированных методик. Не подошла одна, применят другую, с иной химией. Лекарства могут месяцами подбирать, пока ты загибаешься. Названий-то в десятки раз больше чем самих лекарств. Бл-и-и-и-и-н, а здесь и йода-то примитивного и то нет. А вот пыряют друг друга разным отточенным железом в разы чаще, чем дома.