Чтение онлайн

— В обмороке? — переспросил граф. — Вот странность! Я не так представлял себе сегодня Маргариту… Зато посмотрите на госпожу де Гран! Каков взгляд! Уверен, что она сейчас хочет разорвать меня на куски… Так, прекрасная девушка?

Женька не ответила, но граф был прав, — если бы не связанные руки и потный де Барбю, навалившийся на нее сверху, она бы немедленно вскочила и вонзила толедские кинжалы прямо ему глотку.

— Вижу, вижу, — улыбнулся д’Ольсино и встал. — Всегда бывает больно вначале, но вы не отвернули глаз, а это превосходный признак! Жанна, вы слышите меня?.. Себастьян, помогите ей, кнут под кроватью.

Де Барбю, как будто, только того и ждал. Он резко повернул фехтовальщицу на живот, разорвал на ее спине рубаху и, достав из-под кровати кнут, с довольными восклицаниями стал пороть ее, как провинившуюся холопку. Женька закричала, но не о пощаде, — она грубо ругалась и билась возле окровавленного ложа точно, подцепленный на хитрый крючок, червяк. Из глаз ее брызнули слезы, — ей было больно, но не от ударов плети. Граф смеялся, а когда это перестало его развлекать, он велел де Барбю остановиться.

— Ладно, хватит, Себастьян, не перестарайся, — сказал он ему. — Достаточно того, что она еще долго будет носить на спине знаки твоего внимания.

— А с этими что?

— Ночью уничтожишь тела, как прежде.

— Может быть нам скормить их псам, как того воришку, что мы поймали прошлой неделе?

— Нет-нет, — поморщился д’Ольсино. — Снова будет много вони. Закопай этих прелестных деток в яме с известью.

— А эту? — кивнул на фехтовальщицу Себастьян.

— Об этой прекрасной девушке позаботится Филипп, а ты унеси отсюда госпожу де Рошаль. Мне тошно на нее смотреть.

— А если она померла?

— Закопаешь ее вместе с детками.

Барбю бросил кнут и потащил Маргариту вниз, подметая пол ее бархатной юбкой. Граф убрал кинжалы в ножны, потом подошел к выпоротой фехтовальщице и, присев рядом, коснулся губами багровой полоски на ее спине. Она вздрогнула и попыталась отодвинуться, но д’Ольсино только посмеялся ее тщетным усилиям, — двигаться было некуда, она и так находилась в углу.

— Ты останешься со мной. Мы будем беседовать, читать книги и вместе просыпаться по утрам. Ты увидишь мир моими глазами и поймешь меня, а потом я лично съезжу в город и найду еще кого-нибудь. В городах много всякой дряни. Господь не взыщет, если тебя волнуют вопросы морали, он сам распоряжается чужими жизнями, как хочет.

Женька отвела взгляд в сторону, но граф повернул к себе ее лицо и своими изящными пальцами ласково стер с него слезы. Мертвые глаза Бертиль смотрели на обоих с ужасом и недоумением. Сознание фехтовальщицы опять слегка поплыло.

— Не беспокойся о них, — поймав ее взгляд, сказал д’Ольсино, — Это дети сожженной ведьмы. Себастьян купил их у одного бакалейщика, который взял их себе после ее смерти. Очень деловитый человек, надо сказать.

— Скотина… Я его тоже убью, — разжала сомкнутые губы фехтовальщица.

— Вот вы и заговорили. Я рад, но только этот бакалейщик не скотина, сударыня, он честен перед самим собой, потому что почуял верную прибыль и следует своим истинным устремлениям. Я тоже не стесняюсь того, что предпочитаю наслаждаться падением срезанного цветка, а не его выращиванием. Вам разве не случалось любоваться срезанными цветами, стоящими в вазе? Взгляните на эти превосходные розы! Какая свежесть и красота! А ведь, в сущности, вы любуетесь цветами, умирающими у вас на глазах.

— Люди — не цветы.

— Отчего же? Все мы — творенья Божьи. Ваша голова тоже великолепно смотрелась бы в вазоне, — граф засмеялся, найдя свою мысль интересной. — Надо будет поискать мастера по бальзамированию. Я слышал, во Дворе Чудес это умеет делать одна знахарка. Нет-нет, не стоит на меня так смотреть. Мы забальзамируем не вашу голову, а чью-нибудь другую. Хотите, это будет голова Маргариты? Она что-то разочаровала меня сегодня. Филипп, принесите девушке другую сорочку из моего гардероба. Себастьян порвал такой шелк, скотина!

Граф еще раз поцеловал девушку в плечо и ушел.

Сатанинский огонек

Филипп отпахнул плотную тяжелую штору, и стены комнаты залил солнечный свет. За окном продолжался тот самый день, который фехтовальщица так легко бросила на откуп чужому берегу. Она прижалась горячим лбом к столбику кровати и, казалось, онемела. Ей вдруг стали безразличны: и приказ о ее аресте, и королевский мушкетер, и дневник Жозефины, и свое будущее; ей больше всего сейчас хотелось есть и убить д’Ольсино, убить немедленно и зверски, чтобы он помнил об этом даже после смерти…

Филипп принес новую сорочку, развязал девушке руки и помог ей переодеться. Фехтовальщица не стеснялась старого слугу. Она, казалось, уже не понимала, как после того, что случилось, можно было еще чего-то стесняться.

— Его милость к вам добр, сударыня, — сказал Филипп.

— Зачем я ему?

— Его милости нужен друг, сударыня.

— Друг?.. У него есть Барбю.

— Де Барбю — пес, сударыня.

— Почему граф решил, что я буду ему другом, Филипп?

— Его милость понимает в людях, он умный.

— Он зверь!

— Да, поэтому чует.

— Он всегда был таким?

— Камиль был обычным ребенком, сударыня, даже чересчур обычным для господина. Это я виноват.

— Вы?..

— В отрочестве его милость любил убегать из поместья и играть с крестьянскими детьми. Однажды в пылу ссоры Камиль в сердцах ударил одного мальчика так сильно, что тот умер… Это потрясло его, он чуть не наложил на себя руки и тогда, чтобы успокоить это чувствительное дитя, я сказал, что жизнь человека, в сущности, ничтожна, как жизнь полевого кузнечика, которого всегда может раздавить чья-то неловкая нога.