Флавиан. Армагеддон
Шрифт:
— Я… — замялся Александр, оглянувшись на отложившего газету и дремавшего, повернув голову к окну, спутника. — Наверное, будет правильнее сказать — работаю, но в государственной структуре, помощником у Евгения, — он кивком показал на дремавшего спутника.
— Он чиновник? — поинтересовался Флавиан.
— Да нет, — улыбнулся Саша, — мы с ним под Аргуном познакомились. Наш полк ВДВ с его структурой сотрудничал, точнее, они нас в подмогу периодически привлекали, вместе по горам лазали.
— Понял, — кивнул Флавиан.
— Там, на выходе, мы друг друга иногда серьёзно выручали, можно сказать, жизнью друг другу обязаны. Он после войны сам нашёл меня, предложил работу несложную, у него на подхвате, я согласился. Сейчас вот из командировки летим…
— Причащаешься регулярно? — спросил батюшка строгим голосом.
— Как вы благословили тогда, отче! — выпрямился, рапортуя, Александр. — Я же обещал! Солдат сказал — солдат выполняет!
— Вольно! — улыбнулся Флавиан. — Иди садись, Саша, а то вон стюардесса тележку с ужином привезла, а мы ей мешаем! Потом поговорим!
Саша-Квазимодо сел, бортпроводница со стальным «Abendessen, bitte!» (Ужин, пожалуйста!) подала нам закуски на настоящей фаянсовой посуде с отличными металлическими (бизнес-класс, однако!) вилками и ножами.
— Батюшка! — не обратив внимания на пищу (что для меня совсем не типично), обратился я к Флавиану. — Это что за неизвестный факт твоей «творческой» биографии, о котором я почему-то ещё не знаю? Что это там такое было с фанатиками-джихадистами и ранеными солдатами?
— Кушай, Лёша! Вот забери себе бекон, и моё «горячее» тоже возьми, там что-то мясное. А мне можешь свою булочку отдать, если не жалко, конечно…
— Жалко, конечно! Но разве я своему пастырю и наставнику в чём-нибудь могу отказать? Бери булочку — от сердца отрываю! Ещё вот масло сливочное забери к ней в придачу, оно ненастоящее, из растительного сделано… Скажи хоть — страшно было?
— Ужас как страшно, Лёшка! Второй раз такое бы не пережил, не герой я… Давай тогда, забирай мой кекс, а мне дай оливку из твоего салата!
— Забирай весь салат, отче! Щедрость — моё второе имя! Да уж, не хотел бы я в твоей шкуре тогда побывать, среди зверей лютых…
— Они не звери, Лёша! Они такие же дети Божьи, как и мы с тобой, и для Бога дороги и любимы Им не менее других.
— Дороги и любимы?!!! Я не ослышался? Эти садисты и убийцы — дети Божьи?
— Знаешь, Лёша, когда я вышел из того разбомбленного подвала навстречу подошедшему отряду чеченских боевиков, вышел со страхом, трезво осознавая перспективы оставшихся минут моей жизни и жизни тех беспомощных раненых ребят, которые остались лежать внизу на битом кирпиче, я молился, чтобы Господь дал мне принять с благодарностью всё, что Он мне сейчас пошлёт.
А Он вдруг послал мне то чувство, без которого, как я теперь понимаю, никакой пастырь не может таковым по-настоящему быть — чувство «отцовства».
Вдруг пришло ощущение, что я, Священник Бога Вышнего, Его образ в глазах людей, Образ Бога именно в Его Любви к Своему созданию, я и есть — ОТЕЦ этих бородатых, озлобленных, вооружённых мужчин!
Не я как человек — урождённый Андрей Васильевич Афанасьев, но я — ОТЕЦ ФЛАВИАН!
И все здесь находящиеся — и стоящие с автоматами и ножами передо мной, и лежащие в подвале, истекая кровью за моей спиной, — все они МОИ ДЕТИ, и я их искренне ЛЮБЛЮ настоящей ОТЕЧЕСКОЙ ЛЮБОВЬЮ!
Я ощутил это всем сердцем — Бог как Чудо дал мне испытать это чувство отеческой любви — и, когда я заговорил с чеченцами, с ними моими устами заговорил ЛЮБЯЩИЙ ОТЕЦ.
Они почувствовали это.
И они послушались ОТЦА и ушли, не причинив никому вреда.
Это был великий урок для меня, до этого ещё делившего людей по принципу пусть даже не «хорошие и плохие» — но хотя бы как — «террористы и федералы», или «сепаратисты и наши», разделяя в своём сознании людей на «они» и «мы».
Я в тот момент понял в большей полноте евангельские слова Господа:
«А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных.
Итак будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (Матф. 5:45).
Ведь к какому совершенству Христос призывает нас этими словами? К совершенству в ЛЮБВИ!
К тому совершенству души, когда ты видишь перед собою не только врага «террориста», «фанатика-ваххабита», «бандеровца» или «москаля-оккупанта», — но видишь за этой внешней оболочкой, формой одежды, манерой поведения, способом мышления, пусть даже искажённого болезнью духа и ума — видишь брата, единокровного с тобою от Адама, имеющего общего с тобой Небесного Отца!
Видишь и, противостоя его неправильным или преступным деяниям, даже отнимая у него жизнь в бою, не перестаёшь искренне жалеть и любить его…
— Однако! Сложно это вместить, батюшка… — несколько ошарашенно от свалившихся на меня размышлений протянул я.
— В этом и христианство, Лёша! — вздохнул Флавиан. — А иначе…
— Meine Herren! Siekonnenabholen Geschirr? (Господа! У вас уже можно забрать посуду?) — раздался над нами голос бортпроводницы.
— О, ja, ja, bitte! — протянул я стюардессе свой так и не начатый ужин, Флавиан сделал то же самое.
— Что-то есть неохота, — оправдывающимся тоном буркнул я, взглянув на своего батюшку. — Наверное, я лучше по чёткам помолюсь…
— Помолись, — кивнул он, прикрыв глаза. Чётки в его пальцах как обычно продолжали свой неторопливый ход.
***
В зоне получения багажа, в Домодедово, мы попрощались с Квазимодо-Александром, летевшим налегке и потому не задержавшемся в этом зале. Мы обменялись телефонами, расцеловались по-православному и помахали другу другу на прощанье руками. Лица его спутника я так и не разглядел.