Чтение онлайн

Прочитав письмо, Катя растерялась гораздо больше, чем когда толстый Вадим предложил ей работать в его гостинице проституткой. Тогда-то все было ясно – она знала, что проституткой работать не будет, потому что… Да не потому что, а просто так, не будет, и все. А теперь… Что ей делать теперь, Катя не знала. О том, что предлагал отец, можно было только мечтать. Но мечтать о чем бы то ни было она боялась.

– Поезжай, Катюшка, – сказала бабушка. – Даст Бог, повернется к тебе судьба.

И Катя поехала.

Отец оказался совсем не похож ни на солнышко, ни на светлый месяц. Это был самый обыкновенный мужчина пятидесяти пяти лет – полнеющий, стареющий, лысеющий. Правда, Катя с удивлением отметила, что черты ее лица в самом деле каким-то загадочным образом повторяют черты лица этого чужого мужчины.

Конечно, он был ей чужим, хоть и являлся ее отцом. Катя поняла это, как только увидела его на вокзале, и это впечатление не переменилось потом – ему просто не от чего было меняться.

Григорий Петрович работал на руководящей должности в строительном управлении и был в точности похож на большого чиновника, каким его представляла себе Катя. Хотя вообще-то она и не представляла, какими бывают большие чиновники, потому что никогда их не видела, а только читала о них в затрепанных книжках про начальников и бандитов; эти книжки часто покупали сотрудницы собеса и передавали друг другу.

Григорий Петрович встретил Катю на вокзале спокойно, без объятий и поцелуев. Это было хорошо: ей казались неловкими проявления чувств между посторонними людьми.

– Да, зря Ольга мне про тебя не сообщила, – окинув Катю внимательным взглядом, сказал он. – Дочь есть дочь. Тем более ты на меня похожа однозначно. Ну, поехали сразу к Марии Гавриловне.

То, что он не сказал «поехали к бабушке», Кате тоже понравилось. Он был не то что тактичный, а какой-то… деловой. Катя всегда побаивалась таких людей, но в Москве с удивлением поняла, что теперь она именно с ними чувствует себя уверенно. Вот как с… Григорием Петровичем.

Даже из двух соседок по коммунальной квартире ей больше понравилась та, которая почти не обратила на нее внимания, только поздоровалась, не спросив, ни кто она Марии Гавриловне, ни надолго ли приехала, ни хотя бы как ее зовут. Вторая соседка, наоборот, выспросила все это в первый же вечер, когда Катя вышла на кухню, чтобы сварить Марии Гавриловне овсяную кашу. Ее расспросы, обычные в общем-то, показались Кате утомительными в своей навязчивости, а последовавшее за расспросами предложение распить вместе бутылочку повергло в растерянность, потому что пить она не умела, но отказывать в просьбах умела еще хуже. Она пробормотала что-то неловкое и поскорее ушла в комнату. Хорошо, что каша успела довариться.

Так что манера поведения, присущая Григорию Петровичу, была очень даже удобна, и Катя решила, что не ошиблась, приехав по его вызову в Москву. Конечно, с Марией Гавриловной обходиться было тяжело. Характер у нее, похоже, и раньше был нелегкий, а теперь, когда она была больна и малоподвижна, с ней и вовсе было очень трудно. Инсульт у нее, как сказал Григорий Петрович, случился не особенно сильный, и она быстро восстанавливалась, но все-таки двигалась плохо. Это очень ее сердило, и, сердясь, она поминутно о чем-нибудь просила – то помочь ей встать, чтобы пойти в туалет, то подать судно, потому что в туалет идти не хочется, то убрать судно обратно под кровать, потому что оно не понадобилось, то варить кашу непременно по утрам, то по вечерам, то вовсе не варить, потому что она от роду кашу терпеть не может… Но все это вполне можно было выдержать, к тому же Кате было жалко Марию Гавриловну, хотя та не проявляла к неожиданно появившейся внучке никаких чувств и даже, кажется, не очень поняла, что это именно внучка, а не нанятая сиделка.

Так что все было, в общем-то, терпимо. Вот только Кате хотелось поскорее устроиться на работу, и однажды, примерно после двух месяцев жизни в Москве, она, смущаясь, спросила Григория Петровича, каким образом ей к поискам работы приступить.

– Считай, что ты работаешь, – ответил он. – Я мог бы платить тебе столько, сколько платят сиделке, но, по-моему, для тебя лучше, что я даю тебе деньги только на карманные расходы, но при этом ты обеспечена жильем и домашним питанием.

Катя только вздохнула. Конечно, ей не приходится снимать жилье, и ест она с одного стола с Марией Гавриловной то, что готовит сама, то есть именно домашнюю пищу, и тех денег, которые дает Григорий Петрович, ей вполне хватает на карманные расходы – да какие у нее расходы? – и даже на одежду. Но хочется ведь послать что-нибудь маме и бабушке…

И еще – ей хотелось собственного выбора. Катя не сразу осознала, чего ей хочется, но, прислушавшись к себе, поняла, что это именно так: собственного выбора. Пока она жила в Ростове, ей и в голову не приходили такие мысли, она неосознанно чувствовала, что ее жизнь определена и предопределена без нее, хотя и не понимала, почему это так. Но здесь, в Москве… Здесь все что-нибудь выбирали, каждый день, каждую минуту. Конечно, Катя видела только простые, бытовые проявления такого вот повседневного выбора: когда много магазинов, и в каждом из этих магазинов множество продуктов, и у посетителей этих магазинов – может, не у всех, но явно у большинства, – достаточно денег для того, чтобы самим решать, что им нравится из этого впечатляющего множества, а не брать попросту то, что позволяет поддерживать физическое существование… Но, видя все это, Катя догадывалась, что московская жизнь предоставляет тем, кто может ею воспользоваться, и более значимый выбор – рода занятий, круга общения, свободного времени и, главное, чего-то еще, очень важного, чему она не знала названия. И ей вдруг стала противна собственная ущербность – теперь она воспринимала невозможность что бы то ни было выбирать для самой себя именно как ущербность.

Она стала отрывать от столбов объявления, в которых предлагалась работа со свободным графиком. Их было очень много, и все обещали отличные заработки, но сколько Катя ни звонила по этим объявлениям, всегда выяснялось: для того чтобы этих отличных заработков достичь, следует сначала купить что-нибудь, что потом можно будет выгодно продать, или внести деньги за обучение тому, как это можно выгодно продать, или хотя бы привести нескольких знакомых, которые могут это купить и хотят научиться это продавать… Катя и рада была бы все это проделать, очень уж убедительно ей рассказывали по телефону о том, какие радужные перспективы перед ней откроются, но у нее не было ни денег, ни знакомых.

Радовало лишь то, что Григорий Петрович пообещал устроить ее куда-нибудь учиться. Не в институт, конечно, но на какие-нибудь курсы или, например, в колледж.

– Это, по-простому говоря, обычное профтехучилище, и то на хорошую специальность конкурс. Но у тебя запросы, к счастью, адекватные, так что придумаем что-нибудь, – сказал он. И добавил: – Ольга когда-то такая же была. Ни стремлений, ни амбиций – тихая, безответная девочка. Ну, такие тоже нужны. А некоторым такие даже нравятся.

Катя не спорила – он был прав. Сколько ни размышляй о собственном выборе, а все равно ты есть то, что есть: человек робкого десятка. Какие уж тут могут быть амбиции!

Начинать учебу в этом году было уже поздно. Катя приехала в Москву в сентябре, поэтому оставалось только мечтать о будущем да изредка, когда Мария Гавриловна спала или смотрела телевизор, гулять по городу. Мария Гавриловна жила в самом центре, у Покровских Ворот, и все московские достопримечательности, о которых рассказывали в школе, были близко. То есть это Григорий Петрович считал, что Третьяковка или Кремль – это близко, а Кате московские расстояния казались непомерными.