Формула счастья
Шрифт:
Мясо кальмаров оказалось вкусным и нежным, чем-то оно напоминало крабье. Соус, приготовленный из водорослей припахивал морем и… сметаной.
— О, совсем забыл! Я должен был привезти вам посылку. — Ярослав принялся рассказывать о том, какое чудо вывел в бассейне дед.
— Стоп, — остановил отец. — Так ты начнешь прыгать с пятого на десятое. Позавтракаем — будем допрашивать друг друга строго систематически, а мама, — он скосил взгляд на жену, — привнесёт необходимую эмоциональность.
Ольга Андреевна усмехнулась: ещё неизвестно, кого победят эмоции…
В Ярославе всё пело. Так легко и отрадно было ему рядом с этими самыми близкими, самыми родными людьми.
Они проговорили, наверное, часа три. Всё, вплоть до самых незначительных деталей, было интересно каждому. Самым подробным образом расспрашивал Ярослав о схватке на дне океана, и его решимость добиться участия в поисках чудовища всё росла.
Отца очень заинтересовал рассказ о найденном дневнике.
— Вполне может быть, что этот паренёк Седых — тот знаменитый в своё время ученый, на трудах которого, в общем-то, выросли все мы. Он долгое время работал здесь, на Сахалине, потом — в Заполярье. Там он и погиб в конце прошлого века. Я был на его могиле… — Отец прихмурил брови, потом вскинул взгляд на сына. — Так, говоришь, владивостокские архивы? Но в нашем филиале музея, по-моему, тоже хранятся кое-какие материалы о Седых. — Отец потянулся к пульту видеофона.
Хранительница музея, неожиданно юная, ответила, что она с удовольствием познакомит их со всеми документами, но нельзя ли завтра? Отец посмотрел на Ярослава вопросительно, тот ответил умоляющим взглядом.
— А если все же сегодня? — попросил отец. — Причина, впрочем, чисто психологическая.
— Это немаловажно, — улыбнулась хранительница и, чуть помедлив, разрешила: — Приходите.
Но идти в музей Ярославу пришлось одному. Ольга Андреевна просто-напросто не отпустила мужа и возражать ей было бесполезно: на её стороне стояла сама Медицина.
Хранительница встретила Ярослава у входа в музей. Они назвали себя друг другу; её имя было Нина Леонидовна. Она спросила, почему Ярослава привлекают бумаги старого профессора. Он объяснил. Нину Леонидовну его рассказ обрадовал. Она живо заинтересовалась найденным дневником и сказала, что обязательно свяжется с уральским архивом.
— Из Владивостока все материалы о Седых тоже передали нам, — сказала Нина Леонидовна.
Потом она провела Ярослава в светлый просторный зал. К высокому потолку сплошной стеной уходили закрытые пластмассовые стеллажи.
Хранительница нажала какую-то кнопку, одна из секций стеллажей поползла вниз, и вскоре табличка с надписью «Д.П. Седых» остановилась на уровне полутора метров от пола.
— Пожалуйста, — сказала Нина Леонидовна. — Подкатывай стол и работай. Я часа на два должна уйти из музея. Если закончишь без меня, оставь всё на месте. Я вернусь и уберу. А потом мы с тобой ещё побеседуем. — И улыбнулась. — Ты пришел не зря, тебе будет интересно.
Архив профессора состоял в основном из черновых рукописей, специальных справочников, каталогов и книг с многочисленными пометками на полях. Бумага была старой, пожелтевшей, ломкой. В рукописях речь шла об океане и его освоении. Стиль профессора был чётким, суховатым, лишь местами проглядывала сдерживаемая страстность. Должно быть, он был смелый, весёлый и вместе с тем рассудительный человек, этот Д.П. Седых, бросивший вызов одной из самых грозных и таинственных стихий — океану.
Почти с нежностью и каким-то томлением перебирал Ярослав старые бумаги. Правда, их оставил уже взрослый, умудренный жизнью ученый, в них ничего не осталось от тех близких Ярославу лет, о которых писала Инга Холмова…
Среди чуть помятых, заполненных машинописью листов Ярослав увидел старинную записную книжку и пачку конвертов. Они вместе были стянуты тонким резиновым обручем. Резина высохла, ломалась. Ярослав приоткрыл обложку и чуть не ахнул, увидев цифры: «1962–1963». То были дневниковые записи. Того же времени, что и записи Инги. Дневник не Даниила Павловича, а Дани Седых.
Ярослав склонился над записной книжкой, и разом отступили, исчезли стеллажи, куда-то делся просторный светлый зал, исчезло всё — он снова был там, в далеком прошлом.
ДНЕВНИК ДАНИИЛА
Это глупость, бахвальство и вредная трата времени — каждый день писать обязательно по стихотворению. А вот книгу Данина «Неизбежность странного мира» не прочитал до сих пор. Цуцик!
«Ни на что не годится тот, кто годится только для себя». Это — Вольтер. Но ведь если человек совершенствуется сначала «для себя», потом все равно будет польза и для других?
«В жизни надо все преодолевать, а прежде всего себя» (Чехов).
Мои главные недостатки
Неорганизованность
Замкнутость
Зазнайство
Лень
До чего я скромен в перечислении своих недостатков.
Сегодня мне вправляли мозги за сочинение об ученых. Ну не очень-то вправили.
Странно: Ингалятор за меня заступалась. Странно потому, что все-таки комсорг и обычно подпевает Догматику.
А Сашич: оказался на высоте. Его рассказ дружно хвалили. Цветёт! Как бы от радости не свихнулся. ещё решит, что писатель.
Поздравления с Новым годом — в сторону. Это пустая формальность. С сегодняшнего дня режим. Железный! До конца жизни. Для учёного главное — режим и здоровье. Тут В.П. прав.
Перед новогодьем помог ему переехать на новую квартиру. «Миленькое» совпадение: комнату он получил в той же квартире, где живут Ингалятор и её достопочтенные предки.
Новый год, как всегда, встречали в лесу. Не вынесла душа поэта — накатал длиннющую стихозу.
Сегодня был у В.П. Пили кофе. И началось уже: тут же торчала его соседка Инга Батьковна. (Правда, она не совсем нечеловек — хоть в шахматы играет.) Пошли прогуляться. В.П. нужно было на почтамт — она потащилась с нами. Пыталась рассуждать о радиации. Я ей резанул. Сбежала. Привет!
Говорили с В. П. о поэзии.
Сейчас придет Сашич. Будем мудрить над коротковолновым.
Надо уметь быть беспощадным и честным прежде всего по отношению к самому себе.
Что мне нужно, к чему я должен стремиться:
нетерпимость к своим недостаткам,
упорство и выдержка,
уважение к людям,
благородство.
«Удар судьбы подобен удару балансира на монетном дворе, он выбивает на человеке его стоимость» (Бальзак).
Догматик — вывихнутая дура. Шлет какие-то дурацкие записочки. Если бы в этом не было чего-то от фискальства — с удовольствием выстегал бы её на комсом. собрании.
В коротковолновом мы с Сашичем изрядно напутали в схеме. Все надо заново…
Составили манифест: «Какие мы есть и какие будем». Сашич дал мне подписку не курить.
Отлично побегали на лыжах. Правда, портила настроение Мила-Догматик. (Досталось же ей имя — Мила!) Ну, её и Ингу я в конце концов сдал на попечение Сашичу. Он их и развлекал.
Папа что-то зачастил к Холмовым. Когда успел познакомиться? В восторге от Владимира Матвеевича. На мой взгляд, папаша Холмов мужик ничего, только слишком уж разговорчивый.
«Чтобы не знать мук сомнений, нужно быть священником или солдатом». Это старик Франс сказал здорово, только, по-моему, зря он сделал кому-то исключение. И солдат, и священник — тоже люди.
Вчера был «в гостях» у Ингалятора, сиречь Инги Владимировны. Ждал В.П. — пришлось зайти к ним. Все-таки неудобственно он расквартировался.
В шахматы Инга опять меня причесала. Тут надо отдать ей должное — умеет. Любопытно: читает «Письма о природе» Герцена. Надо будет взять в библиотеке.
Сегодня сообщили о полете станции «Марс-1». Все только об этом и говорят. Конечно, превосходно, но, кроме Марса, есть ещё и Земля.
Был комсомольский трёп. Мне и Сашичу (плюс — минус Цапкина) поручили организовать некий просветительский кружок. Не знаю, что из этой затеи получится.
Где-то надо подработать: нашёл интересный список книг по океанографии.