Чтение онлайн

— Ну и как, была ты его любимой девочкой? — спрашиваю я, и она смеется. Потому что она моя любимая девочка.

— Естественно, я ведь каждый месяц навещала его, хоть и не знаю, чему он больше радовался — сигаретам с виски или мне. Однажды он даже попросил меня привозить автомобильные запчасти, чтобы он мог заработать. А мне ведь тогда только-только десять исполнилось. Не знаю, как он себе это представлял: я с запчастями на трамвае еду к нему.

— А что с твоей матерью?

— Моя мать сумасшедшая. Перебралась со мною на Запад, не сказав ему ни слова. Родители никогда не навещали друг друга, но когда мой старик умер, она окончательно свихнулась. Смешно, правда?

Я ласково убираю русые волосы с ее лица. Крепкие, тонкие каштановые спагетти, думаю я. Несколько прядей я заправляю ей за ухо. Она предупредила меня. Теперь я могу делать все, но на свой страх и риск. Без бесконечных переминаний с ноги на ногу, без непонятного взаимного магнетизма между двумя незнакомыми людьми. Между пальцами я зажал ее ухо, настоящее девичье ухо, с еще слабо пробивающимся сквозь ушную раковину светом. Я вижу как мой палец прослеживает ее контуры. Потом Фанни еще раз поднимает глаза, и мы идем дальше.

— У моего отца всегда в гостиной дым стоял. Он и его ребята с работы курили потрясающе крепкий табак, сигариллы под названием «Шпрахлос», и толстые самокрутки, и даже затягиваясь, не переставали говорить. Такие бывают только в старых фильмах. Поэтому и я так любила сидеть с ними. Они приходили и за глоток западного виски рассказывали удивительные истории. Отец сажал меня к себе на колени, у него был такой странный вибрирующий голос, я чувствовала его сквозь рубашку. Только вот ни одной из историй я уже не помню. Наверное, я их не слушала. Потом я снова садилась в трамвай и ехала домой. Я уже в семь лет одна к нему ездила. Что, неплохо?

— Смелая, — отвечаю я и крепче прижимаю ее к себе. Рассказ и правда производит впечатление.

— Как это получилось, — спрашиваю я, — что в ГДР у людей совсем другие лица? Тела и лица на Западе менялись — у каждого десятилетия свои лица, совсем другие люди, и только здесь сохранились прежние типажи, смачные, как из фильмов тридцатых или сороковых годов. А еще здесь встречаются лица семидесятников, с прекрасной, наивной надеждой на лучшее. Я люблю смотреть на них.

— А как я выгляжу? — спрашивает Фанни и кокетливым движением откидывает волосы назад. — Я больше похожа на девушку тридцатых или семидесятых, а?

— У тебя волосы как в рекламе шампуня, — произношу я. — Если нажать на медленное воспроизведение и взглянуть на то, как они рассыпаются.

За это я получаю тычок в бок.

— Но теперь я уже много знаю, — продолжаю я. — Твоя семья из Восточной Германии. Но выросла ты на Западе. Кто-то когда-то сказал, что всему виной разное детское питание: из-за него люди на Западе и на Востоке и выглядят по-разному. На Западе скорее расплывшиеся, нечеткие. Я, например, еще школьником, выглядел гораздо хуже, чем сейчас, противным был, как слизень. А ты? Ты наверняка всегда походила на жеребенка. Вот тут она меня оттолкнула.

— Как я теперь выгляжу, идиот? — спрашивает она. — Как человек тридцатых, или семидесятых, или, может, даже девяностых годов?

Поэтому я снова ее рассматриваю, что наверняка выглядит довольно нелепо; представьте себе типа, который, стоя посреди улицы, держит за руки свою девушку и таращится ей в лицо. Вот теперь я наконец понял: она выглядит как хип-хоп-певица Фокси Браун.

— Ты выглядишь, как Фокси Браун. Не так, как она выглядит теперь, а как натуральная Фокси Браун. Ух ты, точно так выглядишь.

И снова мое сердце забилось так бешено, что в голове отдалось, как будто впервые принял Е-шку.

Вот в чем разница, думаю я, раньше мне не приходило это в голову. Влюбленность делает меня холодным, хотя сердце у меня скорее колотится, чем просто бьется. Экстэзи горячит, делает бодрым и горячим, а не бодрым и холодным. Я не хочу сейчас ее касаться. Не хочу ни с того ни с сего накинуться с поцелуем большой любви. Когда сидишь на «Е», наоборот, постоянно все трогаешь. Все слишком уж притягательное, полнокровное.

— Перестань, я вовсе не Фокси Браун, — говорит Фанни и бежит следом за мной. Старая добрая Фанни. Как долго я ее уже знаю?

— Дорогу назад помнишь? — И Фанни ведет меня обратно по улице.

— А как ты выглядел, когда был ребенком? — задала она вопрос и повисла на моей руке.

— Ты действительно хочешь знать?

— Конечно.

— Я был толстым и выглядел, как последний идиот. Ну, впрямь бутылка «Ольмеки»: внутри — что-то стоящее, а снаружи — дурацкое сомбреро — крышка — сомбреро.

— И что потом?

— Потом как-то само изменилось. Девочки наконец мною заинтересовались, и я подумал: что ж, ладно, буду и я интересоваться ими. У меня была старшая сестра, и мне раньше казалось, что все девчонки такие же, как она, а значит, зачем они мне.

— А потом? Твоя первая девушка — какой она была?

— Какая ты любопытная! Если я сейчас тебе все расскажу, мы, может, больше и не увидимся.

— Почему? Есть в чем покаяться?

— Нет, но тогда ведь и вопросов больше не будет.

А потом уже я вижу издалека Микро: как он сидит за столом и ест. Похоже, на спортивной площадке он остался совсем один.

— Готов поспорить, ему подарили остатки, — говорю я Фанни.

И на секунду чувствую легкий укол совести из-за тех таблеток, которых уже нет в кармане Микро. Но все равно милая картина, как Микро сидит за деревянным столиком, на пустой, всеми покинутой спортплощадке. В шмотках Огурца, но не его. А впрочем, нет, еще одна фотография на память.

Я говорю Фанни: