Чтение онлайн

Откупориваю бутылку коньяка и разливаю по рюмкам.

Начало любого застолья можно вычислить по тому, как притухают чуть-чуть глаза у людей, как они, повышенно деликатные к друг другу, переходят на вежливый шепоток или, ерзая на своих стульях, вообще умолкают, стараясь не смотреть на то блюдо, которое особенно нравится им, а вот конец застолья предугадать очень сложно. Особенно в Баку.

На середину стола, где дымится большое блюдо с фаршированным перцем, помидорами и синенькими, не смотрит никто. Мама, видно, это заметила, и всем по полной тарелке и еще соком поливает, по самую каемочку. Вот так вот, вот так, - и эту помидорку тоже сюда, ах, развалилась, но ничего... И замерли все, как птицы ночью, и взор у всех чуть-чуть притухший. Ясное дело - война, страна в переходном состоянии, без президента. Дешевая черная икра - еще ведь не показатель.

– Ой, Оленька, все-все-все, мне уже хватит, - сказала тетя Фарида, самая состоятельная за этим столом.

Вчера вечером приходили забирать в Карабах ее сына. Он врач, а там врачи нужны. Парень перелез через балкон и спрятался у соседей, а она так переживала, так переживала, что у нее опять язва обострилась.

– Если каждый будет ребенка своего прятать, - брезгливо поморщилась Наргиз, - не выиграть нам войны!

– Вам, Наргиз, хорошо говорить - у вас же дочь, - парировала тетя Фарида.

Мама попробовала сменить тему. Несколько раз ей это удавалось. Например, меня забрасывали вопросами: как там, в Москве? как я сдал сессию? не собираюсь ли я еще раз жениться? кто для меня готовит и кто стирает? О Господи, да кто ж мне будет стирать, Нина что ли?! А ем я, в основном, в пельменной на "Баррикадной", конечно - если деньги есть.

Вдруг я отчетливо осознал, как мне уже, при всем моем желании, не вникнуть, не втянуться в их бакинскую жизнь со всеми ее проблемами, - война, переворот, карточная система, Народный фронт, днем - улыбки, свидания, прогулки по Торговой, а ночью - стрельба. Так и им отсюда, из Баку, совершенно непонятна моя московская жизнь. И все-таки, я готов был отвечать на все вопросы, какими бы бестолковыми они мне ни казались, я млел и растекался от такого внимания к себе, но Наргиз, настроенная по-боевому, не унималась. Когда я рассказывал всем, как мы с отцом провели ночь у Белого дома, она прервала, перебила меня словами:

– Подумаешь, двоих-троих шлепнули, а уже на весь мир визжат. У нас вон каждую ночь стреляют, и ничего...

– Вот именно, - сказала мама, - они бы, сволочи, в Карабахе, в армян так стреляли!..

– Ничего, Эльчибей станет нашим президентом, и армяне свои кишки жрать будут. Одно скажу, этот их русский Хорнов - полный жопочник. Да, жопник, да, жопоед. Да. Богу душу отдам, если у него печень сгорит и руки отсохнут. Этот Хорнов, чтобы у него рот дерьмом забило, сказал в "Вестях", якобы наши переходят в наступление. А это значит - не наши, а армяне готовятся к "широкомасштабному наступлению по всему фронту". Одно скажу...

Единственная армянка за нашим столом боится даже взглянуть на Наргиз.

Рамин что-то бормочет на никому не понятном языке.

Тетя Фарида говорит:

– А чего готовиться, если наши сами позиции оставили и - все в Баку. Пьют, стреляют, насилуют, учинили государственный переворот, обещали расстрелять президента...

– За то, что он с русскими кокетничал-назназничал, его убить мало. И Ходжалы - это его работа. Это он устроил...

Мама не выдержала, вскочила:

– Ходжалы, Наргиз, устроил ваш Народный фронт! Это Эльчибей с армянами договорился. И вот что я тебе скажу, дорогая...
– Я пробую успокоить маму. Тщетно.
– ...назназничал Муталибов с русскими или не назназничал, он наш законно избранный большинством народа президент!!!

О Господи, думаю, хорошенькое начало отпуска, ничего не скажешь.

Наргиз тоже вскочила. Вывернутые ноздри раздуваются, перекошенное лицо в красных пятнах, от злости глаза ее помутнели.

– Отечество наше, отчизну, - кричит, - спасет только Эльчибей!

Тут Нана, прикуривая сигарету от своей же полуистлевшей, меланхолически заметила:

– Говорят, он алкаш, твой Эльчибей. И на зоне, когда срок тянул за диссиденство, его на нарах раскорячили.

Наргиз схватилась за бока, словно у нее резинка на трусах лопнула. Грудь распирает от избытка воздуха. Животом в тарелку. И ресницами искусственными моргает. А Нана, все так же спокойно:

– Это просто климакс, Наргиз. Иди трахнись с кем-нибудь. Трахнешься - все пройдет.

– Ах ты, стерва! Я не такая прошмандовка, как ты. Правильно, от тебя все мужики сбегают.
– И показывает на меня, как на одного из сбежавших.

Нана в ответ захохотала истерически, встряхнула длинными волосами, как будто мокрыми, как будто после бани, неожиданно для всех вдруг схватила со стола тупой нож - и на Наргиз.

– Зарежу, сука эльчибеевская!!

Мама с тетей Фаридой удерживают Нану. Я в этом кипятке, в этих взрывах ног и рук ловлю, отнимаю нож. Нож, как по заказу, скользнул по моим голубым новеньким джинсам и, испачкав соком долмы, упал на пол.

Наргиз отбросила ногой стул и вон из комнаты.

По дороге чуть не сшибла Ирану.

– Вот еще одна блядь! Полюбуйтесь на ее юбочку. Биабырчылых[1]. И это называется мусульманка! Глаз на жопе останавливается.

[1] Позор (азерб.).

В ответ Ирана проводила Наргиз гипсовой улыбкой. Спрашивает:

– Эта псишка так к президентским выборам готовится?

Еще тяжело дыша после схватки с Наной, я извиняюсь перед Ираной за Наргиз, говорю, как мне крайне неудобно, и все такое...

– Брось, - перебивает она, - это ты просто от двора нашего отвык.

И действительно - все уже смеются за столом, и Рамин с Марго, и мама моя, и родственница святого, и даже Нана, а ведь, казалось, правда, была готова прирезать Наргиз.

– Ирана, садись на мое место.
– Мама ставит перед ней чистый прибор.
– А что так задержалась?

– Отца в Гянджу провожала.

– Я сейчас долму тебе подогрею. Илья, налей Иране вина. Рамин, не облизывай, там полная кастрюля еще есть, - привычно захлопотала мама.

А она изменилась, моя соседка СВЕРХУ. Теперь Ирана куда ближе к нам, НИЖНИМ, чем раньше. Видно, развод с Хашимом и папина отставка на пользу пошли. А может, это все швейцарские дела или время наше новое так сильно изменили ее. Она подстриглась а ля "египтянка". (Маленькому личику с мелкими чертами лица и темной матовой кожей очень идет такая прическа.) Минимум макияжа. (По бакинским меркам, считай - вовсе нет.) Без лифчика. (Груди - точно мечетей купола.) Через тоненький черный трикотаж кофточки видно, как сжались и затвердели соски. И юбочка на ней, ну, совсем едва-едва прикрывает... Сидит она, как фараонша из музея имени Пушкина. А вот медь под глазами у фараонши осталась, и еще в глазах осталось что-то, что глубоко тревожило ее когда-то в Москве и продолжает тревожить и здесь, в Баку. Что составляет тайну этой молодой женщины, что вызывает у нее тревогу - я не знаю. Пока не знаю. Только чувствую, как влечет меня эта тайна.