Чтение онлайн

– Пошли, - сказал я Рамину.

– Только ты маме не говори, что я на крышу поднимался, а то она меня прибьет. Она раз застукала, увидела с площадки, такое потом было.

– И правильно сделала, нечего тебе по крышам болтаться.

Теперь дикторы не расползаются по всему экрану грязным пятном, не двоятся и не троятся: краски сочные и теплые. Телевизор наш, оказывается, легко берет две российские программы, две турецкие, одну иранскую (без звука, с дикторшами в чадрах) и полторы местных. Так что теперь можно сравнить российские "Вести", турецкие "Хэбэрлер" и местные "Сон хэбэрлэр"; посмотреть и сказать: гезумуз айдын[1]!

[1] Вот это да, вот это новости (азерб.).

Ирана вниз спустилась еще до того, как раздались позывные "Санта-Барбары". Посидела у Наны на кухне, а потом они вместе с тетушкой Марго пришли к нам. Через некоторое время вошла Наргиз, как ни в чем не бывало. Поздоровалась со всеми и только на Нану не обратила внимания. Нана тоже делала вид, что не замечает представительницы Народного фронта. Затем появилась Лана, бывшая соседка Марика, затем тетя Лиля Лынева, жена анестезиолога Стасика, обаятельно-молчаливая, слегка грустная, источавшая запах ириса, который ей чрезвычайно шел. Тети Фариды дома не было. Она звонила, сказала, что задерживается у свекрови.

Мама разносила чай в армуды-стаканах на сервизных блюдцах.

Все, кроме перешептывающихся на диване Ираны и Наны, восстанавливали в памяти события последних серий; восстанавливали с такой тщательностью и любовью, о которой и помечтать-то не могли ни Тарковский, ни Параджанов. Кто-то сказал, что ходят слухи, Мейсона заменят. Что тут началось!!

"Как? Не может быть! Разве можно такого заменить?!" - "Самое главное, чтобы не заменили прокурора".
– "А Сиси? А Джулию? А Круза?" - "О, Круз!!" "А мне больше нравится Мейсон, какой мужчина!.."

Сел на диван по другую сторону от Ираны и Наны, уставился в телевизор.

– А мне нравится Сиси, - сказала Лана, работавшая администратором в ресторане "Гюлистан" и потому, наверное, так ценившая в мужчинах благородство и щедрость.

– А мне это напоминает кинотеатр эпохи застоя, - не выдержал я, - не хватает только очереди в кассах, мороженого, киножурнала или "Фитиля".

– А тебя никто не спрашивает, - парировала мама.
– Будешь много говорить, вообще вылетишь отсюда.

– Но почему, Оля, - сказала тетя Лиля, как говорят женщины внезапно обнаружившие в своей душе осень и тут же решившие наверстать упущенное, но еще не знающие, как и с кем.

Я беру Довлатова и, демонстрируя московского студента все еще элитарного ВУЗа, с гордо поднятой головой интеллектуала, неспешно следую на кухню. Вот так вот, вернули телевизору вторую жизнь.

Через некоторое время - а я знал, что должно пройти некоторое время, иначе быть просто не могло - на кухне появляется Ирана.

– Душно там, наверное?
– теперь уже я помог найти ей первые слова.

– Что читаешь?
– она перевернула обложку.
– Довлатов. "Зона", "Компромисс", "Заповедник".

– Очень модный сейчас в Москве писатель. Эмигрант. Американец.

– Кончишь, дашь почитать.
– После паузы голос ее слегка тронулся вниз, приобретая те оттенки, которые были совершенно невозможны на привычном звонком верху: - ...Хочешь, завтра вместе в город выйдем?
– прозвучало, как выйдем в море, в открытое море.
– Мне в ОВИР нужно зайти, а потом погуляем.

Если долго смотреть на солнце, можно спалить глаза, можно запечь глаза, даже если долго смотреть на солнечный блик; но что может сравниться с тем мгновением, когда ты, проснувшись, первым делом взглядываешь именно на солнце - солнце, слегка прикрытое чуть трепещущей листвой.

Я уже в третий раз за сегодняшнее утро смотрю вот так на солнце, потом армейским движением сбрасываю с себя простыню, шлепаю босой до телефона, снимаю трубку и слышу одно и то же: "Добрий утро", и отвечаю: "Добрий, добрий"; даю отбой и снова ложусь.

– Алло. Да. Говорите.

– Добрий утро.
– На том конце провода издевательски похрюкивают.

– Добрий, добрий.
– я уже начинаю доходить от этого неестественно приглушенного голоса, уже в четвертый раз пожелавшего мне доброго утра.

– Зэхмэт олмаса, чагырын Наргизи[1].

– Вы, вообще, куда звоните? Какой номер набираете?

– Дохсан дерд, хэштэд алты, ийерми сэккиз[2].

– Вы ошиблись номером.

– Чагыр оны!!![3] - Опять похрюкивают.

– Голос свой чуть убавь. Подожди минут пять. Наргиз сейчас купается.

– Нэча чим-м-мир?![4]

– "Нэча, неча", - ох-х-хуя, ох-х-хуя[5]...

[1] Если вас не затруднит, позовите Наргиз (азерб.).

[2] Это девяносто четыре, восемьдесят шесть, двадцать восемь (азерб.).

[3] Позови ее!!! (азерб.).

[4] Как купается?!! (азерб.).

[5] "Как, как", - песни распевая... (азерб.).

– Ты кто?!

– Брат, азербайджанский не понимаешь, по-русски с тобой говорить?!

– Да уж, Новогрудский, переходи-ка ты на русский, у тебя все-таки скверное произношение.

– Марик, ты, что ли? Ты откуда? Как тебя слышно!..

– Я из Крепости.

– Как?.. Из Баку?!

Оказывается - у него двойное гражданство и он уже больше года живет в Баку. ...Америка?.. А что Америка после того, как погибли родители в автокатастрофе.

– Нет, ты не знаешь, ты даже представить себе не можешь, ведь это же я, я сам надоумил их ехать во Флориду, отдохнуть...
– Голос его начинает вибрировать, я слышу, как он раскуривает сигарету.
– Я еще буду судиться с Фордами. Я найму лучшего адвоката. Кстати, Новогрудский, у тебя в Москве нет адвоката?
– (Господи, откуда у меня адвокат?!) - Я этим американским крысам не доверяю.