Чтение онлайн

внутренних дел Германии, чтобы Зорге, помимо работы в посольстве, разрешили

продолжать журналистскую деятельность.

Полковник Мейзингер, представитель гестапо в Токио, был назначен на

пост полицай-атташе. Приехав в 1940 году, он старался завоевать расположение

наиболее влиятельного нациста немецкой колонии Зорге.

До этого Мейзингер успел отличиться небывалыми зверствами в Варшаве.

Даже в кругу гестаповцев они были из ряда вон выходящими. Мейзингера

собирались предать суду, но затем отправили в Токио {Любопытный материал о

Мейзингере появился в прошлом году в "Юманите", где приведено высказывание о

нем бывшего шефа гитлеровской контрразведки Вальтера Шелленберга. "Коллега"

оставил следующий портрет: "Мейзингер -- худший из банды убийц... Это было

ужасное существо, человек с лицом широким и грубым, лысый и отвратительно

безобразный. Я получил из Варшавы, где он служил, множество сведений о

Мейзингере, подтвержденных чудовищными документами: никто не был столь

жесток, развратен, бесчеловечен..."}.

И не Мейзингера ли имел в виду Рихард, когда писал в Советский Союз:

"Окружение здесь мне надоело так, что у меня вот-вот не хватит терпения..."

Впрочем, терпения Зорге было не занимать, а от Мейзингера тоже можно было

получить ценную информацию. "Атташе занят пропагандой достижений немецкой

армии, -- сетует Зорге в одном из донесений, -- и не пишет докладов,

известных вам".

Катюша

7 октября 1938 года Зорге сообщал своему руководителю:

"Дорогой товарищ! О нас вы не беспокойтесь. И хотя мы страшно все

устали и нанервничались, тем не менее мы дисциплинированные, послушные и

решительные, преданные парни, готовые выполнить задачи нашего великого дела.

Сердечно приветствуем вас и ваших друзей. Прошу передать прилагаемое письмо

и приветы моей жене. Пожалуйста, иногда заботьтесь о ней..."

...Мы не знаем, слышал ли Зорге советскую песню, которая как раз в тот

год разошлась по всему миру.

Можно предположить, что и в Японии пели "Катюшу" и что он эту песню

слышал. И наверное, вспоминал о жене, которая ждала, берегла его письма. Они

приходили окольными путями, иногда на папиросной бумаге, и хотя были коротки

и деловиты, но всегда полны заботы.

"Моя любимая Катюша!

Наконец-то представилась возможность дать о себе знать. У меня все

хорошо, дело движется. Посылаю свою фотокарточку. Полагаю, что это мой

лучший снимок. Хочется надеяться, что он тебе понравится. Я выгляжу на нем,

кажется, не слишком старым и усталым, скорее задумчивым. Очень тяжело, что я

давно не знаю, как ты живешь. Договоренность о деньгах для тебя должна быть

отрегулирована. Пытаюсь послать тебе некоторые вещи. Серьезно, я купил тебе

по-моему, очень красивые вещи. Буду счастлив, если ты их получишь, потому

что другой радости я, к сожалению, не могу тебе доставить, в лучшем случае

– - заботы и раздумья. В этом смысле мы с тобой бедняги".

Екатерина Александровна, женщина сдержанная, спокойная, ничем не

выдавала тревоги. Работала, училась. Когда на заводе ее спрашивали о муже,

отвечала: "Работает на оборону". Ее мать, приезжавшая погостить, качала

головой: "Несчастливая ты, Катя". Дочь улыбалась: "Ничего, мама, все

устроится".

"Не печалься, -- писал муж, -- когда-нибудь я вернусь и мы нагоним,

все, что упустили. Это будет так хорошо, что трудно себе представить. Будь

здорова, любимая!"

И только наедине с подругой -- Верой Избицкой, Екатерина Александровна

сокрушалась:

– - Уж и не знаю, замужем я или нет. Встречи считаешь на дни, а не

видимся -- годы.

И вдруг он вернулся. Вера Избицкая работала тогда в "Интуристе". Они

пришли к ней на второй этаж "Метрополя" Рихард и Катя, оба сияющие,

возбужденные, и потащили ошеломленную Веру с собой. Рихард и слышать ничего

не хотел:

– - Нет, девочки, мой приезд нужно отметить!

Они все вместе спустились в кафе. Рихард был весел, говорил, что по

дороге избежал серьезной опасности. Ему показалось, что на пароходе какой-то

нацист, знавший Зорге коммунистом, опознал его. Рассказывал он увлекательно,

с юмором, и слушательницы не знали, где в этом рассказе правда, а где

вымысел. Зато последующие слова его прозвучали вполне серьезно и были, как

когда-то на Нижне-Кисловском, обращены только к Кате:

– - Теперь-то я никуда не уеду, Катюшка, больше мы не расстанемся. Мне

обещают работу в Москве, в Институте марксизма-ленинизма. Я ведь, знаешь,

люблю свое дело.-- И было неясно, говорит он о той работе, которую оставил,

или о той, которая ему предстояла.
– - А пока мы с тобой поедем на юг. Я

давно мечтал побывать на Черном море...

Катя взяла на заводе отпуск и стала укладывать вещи. Друзья забегали

только на минуту, понимая, что им хочется побыть вдвоем, вместе побродить по

московским улицам.

Столица жила недавним подвигом челюскинцев, стройкой метрополитена,

рекордом донецкого шахтера Никиты Изотова. По ее улицам ходили новенькие,

только что с завода двадцатиместные автобусы, в магазинах уже не требовали