Чтение онлайн

Узнает ли теперь Катюша отца?

Белоус бросал карандаш и тянулся руками к забинтованному лицу… Потом он снова видел картины полета…

Вот сквозь снегопад проступила черная полоска берега… Ханко… Огонь зениток… Ваня штурмует гавань… Белоусу он приказывает наблюдать сверху за воздухом и землей. А сам — на причалы гавани. Меньше всего его интересовала гавань, но пусть финны думают, что его цель — причалы. Сквозь сильный огонь зениток Борисов заходил к полуострову то с севера, то с юга, прочесывал каждый квадрат с такой же последовательностью, с какой тракторист — гон за гоном — пропахивает целину. «Патроны счет любят», — твердил всегда Антоненко. И Борисов стрелял экономно, короткими очередями… Как взбесились враги!.. Огонь… Огонь… Белоус помечал на карте все новые и новые батареи. А потом бой над островом… Шальной снаряд… Геройская смерть Вани Борисова…

Антоненко искал Белоуса по госпиталям. Но война бросала Антоненко в разные концы Балтики. Он ушел со штабной работы и снова летал, теперь в паре с лейтенантом Бринько. Белоуса он нашел только после окончания войны с финнами.

Хирурги сделали Белоусу двадцать восемь пластических операций: они пересаживали на лицо кожу с рук, груди, плеч. Боясь «опоздать на войну», Белоус в бинтах сбежал из госпиталя на фронт. Но война кончилась. Нарком, вручая Белоусу орден Красного Знамени, был потрясен его видом: бинты закрывали всю голову Белоуса, кроме жгучих черных глаз. Белоусу пришлось вернуться в госпиталь. И вовремя: раны его гноились. Врачи удалили остатки кожи с лица и начали операцию заново…

Белоус рассказал Антоненко все, что помнил о подвиге Борисова, и с тех пор Антоненко стремился на Ханко — разыскать могилу друга.

На Ханко Антоненко прилетел вместе с Бринько, как только оборудовали сносный аэродром. Он хранил карту Белоуса, на которой было указано место гибели Борисова. С этой картой он шагал сейчас по городу в политотдел.

Городок удивил Антоненко. Все улицы перенумерованы. На главной улице дворники в фартуках с бляхами. Как в столице, где несколько дней назад Антоненко получал орден Ленина из рук Михаила Ивановича Калинина. Афиши извещают о гастролях ленинградских артистов. Грузовик везет куда-то школьные парты. Неужели это тот городок, над которым он столько раз летал и где погиб его друг?

Антоненко не любил быть просителем, он тут же терял дар речи.

— Разрешите по личному делу, — неловко произнес он, входя к Расскину в политотдел.

— Прошу, капитан. Садитесь.

За летние месяцы Антоненко похудел. Китель свободно висел на нем.

— Дело не совсем личное, — начал Антоненко. — Касается нашей авиачасти. Тут, на Ханко, погиб мой друг. Хочу найти его тело и похоронить. Разбился на истребителе.

— Вы хотите сказать — не разбился, а направил свой самолет в финскую батарею?

— Точно, товарищ бригадный комиссар! — Антоненко обрадовался, что Расскин в курсе дела. — Седьмого февраля Указом Президиума Верховного Совета Борисову присвоено звание Героя Советского Союза. Посмертно.

— Читал Указ. Даже дважды; второй раз — в документах боевой истории Гангута. На линкоре. Но кроме того, о его подвиге мне рассказывали очевидцы.

— Вы видели летчика Белоуса?

— Нет. Я узнал об этом от врагов.

— От финнов?

— Да. Они даже ставили себе в заслугу, что похоронили Борисова как воина. Геройский подвиг вашего друга оказался для вражеского командования страшнее бомбы… — Расскин подробно рассказал Антоненко все, что узнал от Экхольма.

— Иудины это почести, — сказал Антоненко. — На Карельском перешейке раненым советским летчикам они звезды на спинах вырезали. У меня к ним еще большой счет… Надо, товарищ комиссар, Ваню Борисова по-нашему похоронить.

— Трудно найти его могилу. Где тот летчик, которого вы раньше называли, — он был в полете с Борисовым?

— Я полгода его искал. Это ведомый Борисова, Леонид Георгиевич Белоус. Теперь он капитан. Он тогда при возвращении разбился и сильно обгорел.

— В строй вернется?

— Вернется. Ему заново врачи все лицо делают. А красив был! Дочурка — красавица!..

— Ну, такой наверняка добьется назначения к нам.

— Я тоже так думаю. — Антоненко вспомнил, как он сам стремился на Гангут.

— Жаль, нет сейчас с нами Белоуса. Он смог бы точно указать место, где упал Борисов.

— Место я знаю, товарищ комиссар. Вот карта.

Расскин склонился над развернутой Антоненко летной картой с обугленными краями.

— Ах, вот это где! Густавсверн! Мы тут садились на лед в марте. Рядом с сожженной нашими летчиками шаландой. Да, там есть финское батарейное кладбище. Уж не Борисова ли это работа?

— Разрешите мне с лейтенантом Бринько сходить на это кладбище? Мы оба знали Борисова.

— Это даже необходимо сделать. Сейчас прикажу дать вам в помощь людей и катер.

Прах Борисова искали неделю. Тела летчика не было ни на батарейном кладбище, ни в отдельных финских могилах, Похоронив летчика при оружии, финны, как и приказал Экхольм, сровняли его могилу с землей. Пришлось перекопать весь остров, чтобы найти безвестную могилу.

Останки Борисова перевезли в город. Было решено похоронить его на площади перед Домом флота.

В центре площади собрались на траурный митинг представители гарнизона и все гражданское население Ханко.

Над могилой Расскин сказал:

— Иван Борисов открыл страницу новой славы Гангута. Он погиб за нас, за наше счастье, за успех того дела, которое творит советский народ, которое мы защищаем. Пусть же эта площадь отныне носит имя Ивана Борисова.

К концу митинга из-за леса донесся рев авиационных моторов. Над могилой промчалась эскадрилья капитана Антоненко. Прощальный салют.

Площадь в центре Гангута и главную улицу городка назвали именем Героя Советского Союза Ивана Дмитриевича Борисова.

Настали трудные для полковника Экхольма времена. Русские укреплялись на Ханко. Обстановка на Балтике резко изменилась. Русские корабли находились не только в порту Ханко, но и в Таллине, Риге, Либаве и у балтийских островов. Друзья Экхольма из прибалтийских стран разбежались кто в Швецию, кто в Берлин, кто в Лондон. А Экхольм торчал в Таммисаари, обучал диверсантов и шпионов и засылал их на Ханко. Он был теперь начальником действующей против Ханко разведки. Но на Ханко у Экхольма не было никакой опоры. «Сами же лишили себя опоры, изгнали оттуда все население!» — негодовал Экхольм. Маннергейм боялся влияния русских на финнов. А внутри страны? Разве он уберег финнов от этого влияния? Даже в Таммисаари, где Экхольм считал себя безраздельным хозяином, появилось отделение Общества друзей Советского Союза.