Чтение онлайн

Ксения умерла через два дня. Силы её подкосил пожар, а ещё более того начавшаяся в городе смута. После того как унялся огонь, ворвались в дом наглые злобные люди.

— На мягкой перине полёживаешь, попадья?! Сам-то где? Через него и пожар учинился. Пошто царёвых людей изобидел? Вот они красного петуха и пустили. Пошто мы-то, безвинные, добра нажитого лишились? Искали бы управу на твоего попа!

Много лет спустя, когда смута словно пожаром опалит всё общество, он, Гермоген, ставший к тому времени Патриархом всея Руси, вспомнит и этот пожар, и тяжкие настроения, охватившие жителей Казани, и поймёт, что смута началась при Иване Грозном, после введённой им опричнины. И значит, корни смуты так глубоки, что народу не избыть великих потрясений.

Это была удивительная тайна. Икона, пролежавшая в земле многие годы, явилась в сиянии чудес. И кто бы дерзнул приподнять завесу над сею тайной?! Промысел Божий человеку неведом.

А события развивались так.

Десятилетней девочке Матроне, дочери стрельца Данилы Онучина, явилась во сне Матерь Божья. Как было не узнать её, если девочка была приучена молиться перед её иконой? Голос был повелительный:

«На месте вашего сгоревшего дома в земле сокрыт Мой образ. Да будет ведомо о том владыке и воеводам».

Матрона рассказала про свой сон матери, а сама была в испуге, в смятении. Говорит и рот ладошкой прикрывает. Мать отмахнулась. Мысленное ли дело, чтобы Богородица явилась отроковице? И дитё-то непутёвое. Неслушница, непоседа. И наговорить может с три короба.

— Опять пустое болтаешь, Мотря! Думаешь, не вижу, что темничаешь да рот рукой перегораживаешь!

На другой день девочке снова приснилась Матерь Божья. И голос её был ещё более повелительным и строгим:

«Поведай владыке и воеводам, да изымут Мой образ из земли!»

Мать снова отмахнулась:

— То помстилось тебе. Шустрая больно. Многое в голову стала брать.

На этот раз Пречистая вновь явилась Матроне, но в новом виде, словно перенеслась Она к ним во двор. И свист такой, что слепит глаза, а вокруг головы Её будто солнечный венец сияет. И третий раз повторила Она своё повеление явить людям Её образ.

На этот раз мать Матроны задумалась. Припомнилось, как года три назад зашёл к ним юродивый. Дочка уставилась на него, а он упал перед ней на колени, поцеловал ей ноги и, когда она испуганно отскочила от него, сказал:

— Се дева рождена исполнять повеление Богородицы.

Никто не обратил внимания на эти слова. Мало ли что бормочут юродивые! А ежели в словах тех была правда? И сон-то повторился трижды. Не берёт ли она грех на душу, отвергая видение?!

Фёдора надела праздничное платье, принарядила дочку. И, никому ничего не сказав, повела её в монастырь. Тем временем на монастырском дворе был воевода. Он отдавал какие-то распоряжения слуге своему — управляющему, когда к нему приблизились Матрона с матерью. Но управляющий не дал ей и слова сказать.

— Знай своё место! Пошла!

Князь-воевода посадских людей к себе и на версту не пускал. А тут баба... Тьфу!

Фёдора отбежала в сторону. Ей показалось, что слуга воеводы хотел ударить её хлыстом.

В это время из митрополичьего домика шёл владыка. Увидев его, Фёдора заспешила к нему, упала перед ним на колени и начала быстро-быстро и немного путано рассказывать, какие сны приснились её отроковице. Владыка слушал рассеянно. Что-то много появилось людей, охочих рассказывать ему о своих видениях.

— Единый лишь Бог — тайновидец, дочь моя! Иди себе с Богом! — И, благословив её, отошёл прочь.

— Владыка не поверил тебе? Что станем делать, маменька?

Фёдора не ответила и всю дорогу молчала. Но была она женщиной упорной. Если надумает что — не отступится. И, придя домой, сообщила мужу свой план — копать на том месте, где стоял сгоревший дом.

У Данилы своих дел невпроворот. Надо ставить новый дом. Целый день сновал из лесу во двор, рубил брёвна, тесал их, выбирал, какие будут для клети, а какие сгодятся в подклеть, какие пойдут на венец.

— Ты бы лучше мне подсобила, — буркнул он, — вечером пилить станем... А ты, вострушка-поскакушка, набегалась, поди, за день. Вот тебе и помстилось, во сне-то... И нечего было ходить к владыке позориться.

С годами в душе Данилы оседало смутное недовольство жизнью. По молодости мечталось жить в хоромах, а тут кой-какой домик был, и тот сгорел. Думал, дочка вырастет, госпожой станет, оттого и назвал её на римский манер — Матроной. Но все звали её Матрёной, и не светила ей впереди господская жизнь. Обличье у неё не барское, и руки успели загрубеть в домашней работе.

Матрёна словно угадала отцовские мысли о себе, набычилась. Вынесла из сараюшки лопату, потом другую. Фёдора сказала мужу:

— Ты как хошь, а мы станем копать. Нет благой вести аще не от Бога...

Они подошли к пожарищу, где всего-то и уцелело, что одна печь с высоко торчавшей трубой. Фёдора начала медленно обходить погорелое место, то с одного угла зайдёт, то с другого. Что-то прикидывала, вспоминая, взгляд остановился на том месте, где в избе висели образа. Припомнилось вдруг, как на Благовещение, в самый канун рождения Матроны, было в том углу сияние. На короткий миг всплыло зарницей и пропало. Думала, помстилось ей, потом всё напрочь забылось. Но отчего же вдруг припомнилось теперь? Но ежели то было предзнаменование, то почему Царица Небесная подала голос только ныне, через десять лет?

— В две лопаты станет копать, маменька?

Фёдора перекрестилась.

— Благослови, Владычица Пресвятая! Подай скорую помощь! Окромя Тебя, кто поможет? Осилит ли баба перекопать всё пожарище ямами?

Копали, укрепляя себя молитвой. Утреннее солнце начинало припекать, когда Матрёна сказала:

— Маменька, у меня наче штось под заступом упёрлось.

Обе начали осторожно отгребать землю, пока не обозначились четыре угла иконы. Мать и дочь сидели на корточках у краёв вырытой ими ямы, зачарованные сиянием светлого лика. Фёдора перекрестилась и стала думать, как поднять икону.