Глашенька
Шрифт:
– Он позже приедет, – поспешно сказала она, увидев, что папа озирается, подходя к регистрационной стойке. – Ты не волнуйся.
– Я не волнуюсь. – Папа неожиданно улыбнулся. Улыбка на его осунувшемся, потемневшем лице выглядела так, что сердце у Глаши сжалось в острый комок. – Может, и ошибся я, дочка.
– В чем? – не поняла она.
Он не ответил. Мама расцеловала его, из последних сил сдерживая слезы, потом поцеловала его Глаша… Помощник, ожидавший в сторонке, осторожно взял его под руку и сказал:
– Опаздываем, Сергей Ильич. Пойдемте.
– Да-да, – закивал папа. И вдруг, каким-то быстрым и сильным движением обернувшись к Глаше, глядя прямо ей в глаза, с силой же произнес: – Я бы со спокойным сердцем умер, если б с ним тебя оставлял. А не судьба. И ничего ведь не поделаешь. Береги себя, дочка.
Глаша так растерялась от этих слов, что и ответить ничего не успела. Да, кажется, папа и не хотел, чтобы она что-нибудь ответила: он шел к выходу на посадку так быстро, как только мог, и не оборачивался.
Живым его Глаша больше не видела – эти слова так и остались для нее последними его словами.
И почему именно они всплыли сейчас в ее сознании? Не было смысла задавать себе этот вопрос – ответ ей был известен.
Мир переменился – вокруг нее и в ней. Это надо было принимать как данность.
«Я должна поехать и узнать, – ясным голосом сказала она себе внутри себя. – Все остальное я пойму потом, и есть ли вообще остальное?.. Но я должна узнать, что с ним и где он. Зачем? Не знаю».
Она не обманывала себя внятностью этих внутренних слов – она действительно этого не знала. Но следующие слова, которые всплыли у нее в душе, – они словно холодной водой ее окатили.
«А Виталий? – подумала она. – Он… Что же он?»
Этот вопрос она задала себе так невнятно, что могла бы на него и не отвечать, даже мысленно.
Все было в ее душе смутно, неясно. Она вообще не знала, как назвать то, что с ней сейчас происходило. Наверное, тревогой. Да, именно так. Ей было тревожно, тревогу эту надо было разрешить, она не знала другого способа это сделать, как только понять, что произошло с Лазарем, в конце концов, это ее человеческий долг, быть может, Господи, какие-то пошлые слова… Она должна ехать, вот и все!
Глаша вскочила со скамейки. Весь вечер воздух был влажен, мороз только-только начал схватывать его теперь. Глаша не успела замерзнуть, но иней серебряной пылью посыпался с ее головы, с ее пальто от того, что она так быстро вскочила. И когда шла она через Пушкинскую площадь к Малой Дмитровке – шла, разрывая быстро промерзающий воздух, – иней еще летел за нею стремительным облаком.
«Я позвоню Виталию и скажу, – думала она, все ускоряя шаг. – Поезда до Пскова сегодня уже нет, но неважно, можно автобусом, кажется, утром есть автобус, надо сейчас же узнать… – Мысли ее путались, все норовили сойтись к одной. Она возвращала их в правильное русло только усилием воли. – Да, позвоню Виталию и скажу, – думала она. – Что я ему скажу? Я и сама ничего не понимаю».
Но главное было не в ее понимании или непонимании того, что она собирается сделать сейчас, немедленно, и что будет делать дальше.
Главное было в том, что она не могла сказать все это по телефону. Это было неправильно, да просто подло это было – сказать такое, не глядя в глаза человеку, которого она… Который не сделал ей ничего плохого, а сделал, наоборот, все только хорошее, да-да, вот именно так. Невозможно сказать ему в глаза, что она… Ах, неважно, что она, – невозможно, и все!
Эта мысль мучила Глашу всю дорогу. И только возле самого дома осенила ее простая догадка. Такая простая, что она даже остановилась от изумления: ну как же это не пришло ей в голову сразу?
Глава 6
Глаша приехала в Жаворонки затемно. Но поняла это, только когда уже вышла из электрички. Из-за бессонной ночи ей казалось, что утро давно наступило. А вернее, казалось ей это из-за того, что сжигало ее нетерпение.
Инна Люциановна, может, еще спала. Но не обратно же было ехать. Глаша села на лавочку на платформе. Пошел снег. Она не заметила этого. Снег накрыл ее голову тяжелой шапкой, потом начал таять. Она вытерла его со лба, не понимая, почему ладонь у нее мокрая. Наконец рассвело. Она поднялась с лавочки, отряхнула пальто.
Старый дачный поселок был в пятнадцати минутах ходьбы от станции. Ходьба немного успокоила Глашу, и к дому Инны Люциановны она подошла в более собранном состоянии, чем то, в каком провела ночь.
«Вдруг у нее Марго?» – подумала она, уже входя во двор.
Но тут же поняла, что это не имеет значения.
Инна Люциановна была одна. И проснулась, наверное, уже давно – одета была не в атласный халат, а в элегантный домашний костюм, и запах кофе разносился по дому; зря Глаша сидела под снегом на платформе. Впрочем, не имело значения и это.
Она ничуть не удивилась Глашиному приезду. Или, может быть, сделала вид, что не удивилась. Нет, не вид сделала – она объяснила свое спокойствие по этому поводу даже прежде, чем поздоровалась.
– Котя только что звонил мне из Барселоны, – сказала Инна Люциановна. – У него все в порядке, поэтому ваш визит не вызывает у меня беспокойства.
– Да, – сказала Глаша. – Да-да. Инна Люциановна, мне надо с вами поговорить.
– Нетрудно догадаться, – усмехнулась та. – Выпьете со мной кофе? Есть пирожные.
– Да, – машинально произнесла Глаша. И тут же замотала головой: – Нет, спасибо. Я не хочу кофе. И пирожных. Спасибо.
Она не то чтобы кофе не хотела и не то чтобы не хотела, как это красиво называется, преломить хлеб, то есть пирожные, с матерью Виталия. Она просто не могла бы заставить себя проглотить сейчас даже каплю воды.
– Я вас слушаю, Глафира Сергеевна, – сказала та.
Она по-прежнему называла ее по имени-отчеству. Это было той частью ее язвительности, придраться к которой было невозможно.