Чтение онлайн

После беглого просмотра (вдумчиво изучать здесь нечего) папочки я понял, что журналисты «Московского листка» либо не захотели, либо не смогли накопать на Петра Алексеевича чуть более достоверной инфы. Невелика оплошность — в Лужах мои предки действительно жили, но во время «великого переселения народов в бывшую Манчжурию» снялись с места, и теперь живут в Николаевской губернии. Живут неплохо — большое хозяйство рода насчитывает почти два десятка одних только коров и пяток лошадей. Есть своя маслобойка — электрическая! — и в ближайшем городке продукцию Коломановых уважают.

Дети, как водится, ходят в школу, немножко учат китайский, а весь род в целом перешел из традиционного Православия в старообрядческое, «поповского» толка. Эта деталь вызвала у меня легкую грусть — не по зову сердца перешли, а ради перспектив — но ничего плохого в этом на самом деле нет: одна это Вера, а Бог количество пальцев, регламенты церковных служб да списки утвержденных молитв не смотрит — это все людьми придумано, а человек, как известно, слаб и несовершенен.

А еще Петра Ивановича ждет дома супруга, имя которой с именем моей «оригинальной» прапрабабушки не имеет ничего общего. Точно в этой реальности меня — такого, какой есть — не будет. И дедушек-бабушек да родителей не будет. Поняв это, я ощутил перед родней из прошлого мира чувство вины. Не будет их, и что самое грустное — их не будет в этой версии реальности, где не будет гражданской войны, последующей разрухи, проводимого в кровавом поту восстановления и чудовищной Великой Отечественной. А еще, как следствие, не будет «девяностых», которые по сравнению с вышеперечисленным такая себе катастрофа, но я помню рассказы родителей о том, что пару лет им пришлось жить впроголодь.

Ай, чего горевать по настолько странным причинам? Да, точно таких же потомков Петр Иванович не оставит, но будут другие. При всей моей любви к маме с папой и старшим родственникам не могу не допустить, что «новые» будут лучше. Да и я уже давно не столько Коломанов, сколько Романов. Давно в роль вжился, давно полюбил «приемную» родню — даже ко вредной Дагмаре всей душой привязался, и иначе как «вторую маму» воспринимать ее не могу. И свои у меня дети — слава Богу — есть. Здоровые, способные, послушные дети — таких кому угодно только пожелать можно, но я не стану — самому нужны!

А о жене и говорить-то незачем: даже если собрать из всех моих бывших пассий лишенную недостатков и объединяющую достоинства супер-женщину, она с моей Марго даже одним воздухом дышать будет недостойна. Природная принцесса с соответствующим воспитанием и образованием. Императрица, которой по праву гордится Российский народ. Мать, каждую свободную секундочку времени посвящающая личному воспитанию детей. Жена, которая в случае штурма Кремля злыми коммуняками будет стоять рядом и набивать патронами пулеметные ленты.

Поток мыслей, доселе заставляющий меня счастливо улыбаться, свернул не в ту сторону, и душу неприятно укололо чувство вины. Слабое, отболевшее, но обещающее остаться со мной до конца моих дней.

Баронесса Шетнева, героиня моего короткого Дальневосточного романа, ни разу не сказала, что родившийся в более подходящий, чем мне бы хотелось, срок мальчик — мой, но… Но здесь не только срок совпадает: маленький Алексей настолько на меня похож, что мне остается только руками развести на тот факт, что о сыне я узнал всего три месяца назад — такое сходство никто из рулящих в тех краях людей не заметить не мог. Заметили, в меру сил помогали баронессе обеспечивать ее предприятиями безоблачное будущее малышу, но, полагаю, даже во время бесед тамошних генерал-губернатор без лишних глаз и ушей они не смели высказывать вслух свои мысли по этому поводу.

Проведя в раздумьях, самокопаниях и муках совести несколько дней, я не выдержал и рассказал о мальчике Маргарите. Она в ответ лишь пожала плечами, сказала что не обижается — зачатие произошло пусть и после моего признания на весь мир в любви к моей валькирии, но до ее согласия и в момент, когда против потенциального брака выступали все Романовы как один.

— Если захочешь увидеть мальчика, я не буду против, — прижимая к груди мою покаянно склоненную голову. — Если захочешь, я даже позволю нашим детям играть с ним. Но баронессы в своем доме я видеть не желаю.

Отделался легким испугом, но в жизнь баронессы и нашего с ней сына решил не лезть так же, как не лез до этого. И это тоже мягко говоря не помогает неприятно грызущей меня совести. К черту — покойный брат вообще японке со специфической социальной ответственностью ребенка заделал, а я что — святой? Пока существует аристократия, она будет плодить бастардов — это тоже, мать ее за ногу, историческая традиция не меньшая, чем необходимость время от времени гнать подданных на войну.

Великое горе постигло нашу семью, и я не пытался сдерживать слез — сегодняшней ночью, без лишних мучений и болезней, нас навсегда покинул добрый дядька Андреич. Еще вечером дядька с присущей ему бодростью контролировал работу дворцовых слуг, а утром не открыл глаз. Семьдесят три года, в чине обер-камердинера ушел — всем бы так жизнь прожить, но от этого не легче: чувство такое, будто с уходом Андреича стало меньше меня самого.

Лицо лежащего в гробу Андреича казалось строгим, а проникающие в церковь солнечные лучи игрой света и тени вселяли ложную надежду на то, что сейчас дядька встанет и устроит нам свое коронное «ужо я вас!».

— Совсем чуть-чуть до победы не дожил, — вздохнул стоящий за моей спиной Победоносцев.

Так и есть, но Андреичу та победа была до одного места — дядька, несмотря на то, что всю жизнь работал при Дворе, умудрился остаться человеком в высшей степени аполитичным, ибо считал, что у каждого на Земле свои заботы и свои цели, а в чужие лезут только кретины.

Когда наш духовник закончил отпевание, я подошел к гробу и положил ладонь на непривычно холодные, сложенные в последний «замок» руки покойника:

— Прощай, дядька. Спасибо тебе за все и прости, если что не так. Твоих не брошу и не обижу, но ты и сам о том знаешь. Спи спокойно, Михаил Андреевич.

Наклонившись, я поцеловал ленту с иконками на лбу Андреича и отошел, освободив место для прощания семье покойного: вдове, детям, внукам и правнукам. Большая у Андреича семья — здесь ему тоже можно только по-доброму позавидовать.

Тут бы траур объявить хотя бы на денёк, да дня три самим погоревать с поминками по Андреичу, но война, скотина безжалостная, ждать не станет, поэтому, пожав руки вдове и старшему сыну Андреича, я попросил у них прощения и отправился в Военное Министерство.