Глухарь
Шрифт:
Так вот, с некоторых пор я стал замечать что в совершенно разных тюрьмах, в разных лагерях мне начали попадаться на глаза одни и те же люди. Точнее, одни и те же лица.
Как бы тебе объяснить… Конечно, это были совершенно разные люди. Наверное у них были разные имена, но в моем представлении они стали сливаться в одно непрерывно преследующее меня лицо. То тут, то там возникала вдруг физиономия — круглая, лунообразная, такой распространенный русский тип, с прищуром и с непослушными жидкими волосиками.
Сначала это казалось мне занимательным. И я переспрашивал у этих одинаковолицых, может пересекались когда-то на далеких пересылках? Не общались, но глаз отфиксировал, так бывает. Бывает, видишь человека и пытаешься мучительно вспомнить, где с ним встречался. И случается так, что инее встречался, а увидел его где-то в криминальной хронике.
Вот я и спрашивал.
Оказывалось, что не пересекались, не встречались, не могли быть знакомы. Но явление повторялось и я стал подозревать, что все они что-то скрывают от меня.
Явление повторялось все чаще и чаще, и мне стало как-то неуютно находиться в собственном разуме. Мне мерещился тотальный заговор близнецов. И я буквально физически ощущал как что-то трещит, крошится и осыпается в моей голове.
И вот уже в Осиновке меня конкретно озадачил один человек. Как бы объяснить…
Давай так.
Лет семь назад на ярославскую «двойку» привезли сумашедшего мальчика. У него были непрерывные галлюцинации. Его глючило, глючло и глючило. Мальчик обитал в каком-то собственном недоступном для других мире, время от времени втыкаясь в непонятную и чужую для него реальность. Но психушка, где он проходил обследование, сочла его вменяемым. И, поскольку в дурку он попал из лагеря, то вернули его в тот же ярославский лагерь.
Короче гнал он со страшной силой: вскакивал по ночам, кидался на стены, носился по бараку, кричал что везде огонь! Что все мы сгорим заживо!
Его били. Он успокаивался. Затаивался.
Днем он негромко базарил сам с собой, улыбался чему-то, тут же рыдал, собирал окурки, хотя курехи было навалом и ему всегда предлагали сигареты.
И вот, что характерно — никак нельзя было определенно установить его возраст. Взгляд абсолютно безумный, расфиксированный, а рожа… Лицо. Можно сказать, что ему тридцать лет, тут же, в изломе губ и в сложении морщин проглядывал вдруг старик, а сразу вслед за этим — подросток лет двенадцати.
И голос нервный, режущий.
Как-то раз он подканал ко мне, увязался чуть сзади и начал бормотать.
Не знаю, поймешь ли.
Такое чувство… Стало как-то очень тревожно на душе от этих бессвязных монотонных причитаний. Неопределенный, всеохватывающий страх и не понятно, откуда пришедшее очень сильное раздражение, смешанное с растерянностью. Мне даже ударить этого придурка захотелось, но что-то подсказало мне, что не стоило бы усугублять. И я сделал вид что не замечаю его.
Иду дальше своей дорогой. Чувствую себя идиотом. А мальчик-старик прицепился и шипит, слюной брызгая: «На крытой встретимся… на крытой встретимся… да, да… огонь… да… на крытой».
Долго я не мог отделаться от неприятного чувства страха, от неопределенного, невыявленного страха, который так обжег меня при встрече с безумием.
Может это был лагерный ангел?
Прошло четыре года.
Одним из этапов завозят меня на свердловский централ, в транзитную камеру. И там, в переполненной хате встречаю я точно такого же сумашедшего, словно две капли воды похожего на того, ярославского. Та же круглая рожа, расфиксированный взор, и свалявшиеся жидкие волосики на давно немытой голове.
И хотя этот ничего не говорил, только стоял часами у шконки и неподвижно смотрел в потолок, мне снова стало не по себе. Опять возник беспричинный страх и нарастающая нервозность. Паника даже.
Тут же выяснил, что этот помешанный ни коим образом не мог быть тем, ярославским помешанным. И от этого стало еще сомнительнее и еще тревожней.
Я же вижу что одно лицо!
И вот, в Осиновке, мне попадается третий — с тем же безумным взором и с неопределенным возрастом. Все то же самое! И отвратительный режущий голос. И этот третий подходит ко мне и говорит внятно, отчетливо: «Только тебе верю. Только ты мне поможешь. Я для тебя все сделаю. Скажи, кого завалить надо — завалю».
И не успел он эту свою бредовую речь завершить, как захрипел, воздух скрюченными пальцами царапнул и завалился в эпилептическом припадке.
Отвечаю, брат, у меня мозг закипел!
Часа два сидел на развалинах в бараке с выбитыми окнами и курил одну за одной. Никогда ничего не боялся, как казак гоголевский. Но этого вот не выдержал…
Вечером того же дня попытался я изложить свои наблюдения Саше Аллаху.
Путался.
Но высказался.
И ты знаешь, он ни чуть не удивился услышанному.
Говорит мне, что подобные вещи с ним давно уже происходят. И он ими уже пользоваться научился. А чего отказываться, если потусторонние силы шнырей своих хорошим людям на помощь присылают. Так он тогда сказал.
Не думаю что мы хорошие люди.
Не думаю даже, что мы люди.
И еще сказал мне Аллах, что по его наблюдениям основная масса людей попадающих за решетку, уже имеет некие сходные свойства. Некий общий знаменатель, который не проявлен до поры, но со временем выползает наружу.
И вот эти, в общем схожие люди делятся в местах концентрации на характерные группы, по степени наибольшей схожести. А так как характер имеет свойство отпечатываться на человеческом лице, то по его, аллаховым наблюдениям, все эти характерные физиономические черты складываются уже в конкретные породы.
И в этом смысле каждая аллахова порода имеет конкретное выражение лица.
И я понял!
Не одни и те же лица видел я. А одно и то же выражение лица на тысячах и тысячах лиц, прошедших передо мной. И те трое, с безумием и жидкими волосенками — оказались просто наиболее впечатляющими, оказались квинтэссенцией этого темного мира.