Чтение онлайн

Но он не шевельнулся.

Лаура по– прежнему поглаживала его по спине. Кончики ее пальцев скользили по шелку рубашки, словно она что-то рисовала. Она не знала, что граф едва сдерживается, не знала, что ее дыхание, ее запах, тепло ее тела сводят его с ума.

Сделав еще полшага, Лаура прижалась грудью к его спине.

– Уходите, – снова повторил граф.

Как утопающий он хватался за соломинку. Запах, исходивший от Лауры, притягивал его, и он в эти мгновения желал лишь одного – прижаться к ней, слиться воедино с этой глупой девчонкой с замашками распутницы и улыбкой младенца.

Однако она не уходила.

Но разве кто-нибудь принуждал его терпеть эти муки? Ведь он по-прежнему мужчина! Пусть и в образе чудовища. Неужели она настолько несведуща, что не знает, как ее прикосновения отзываются в нем? Неужели не может понять, что ее запах – запах роз и женщины – кружит ему голову? Бедняжка, она не осознает грозящую ей опасность, не чувствует, что гордость его вот-вот падет под напором инстинкта…

Нет, следует взять себя в руки. Если ему когда-нибудь и случится сблизиться с женщиной, то с одной лишь целью – во имя рождения наследника.

Ушло то время, когда он мог валяться в траве у реки с какой-нибудь красоткой. Ушло то время, когда он мог смотреть в глаза возлюбленной при ярком свете солнца и беззаботно смеяться. Не будет больше и романтических ужинов при свечах, когда красноватые отблески пламени играют на исполненных красоты и грации телах…

Увы, все в прошлом.

Теперь он приговорен к вечному мраку, он как демон в ночи, ибо лишь полный мрак может скрыть от него ужас и вращение в глазах той, которая будет рядом с ним.

Почувствовав, что Лаура отошла, граф вздохнул с облегчением – казалось, его освободили от непосильной ноши.

Он по– прежнему стоял к ней спиной, стоял, ожидая, когда захлопнется дверь. Но вдруг послышался шорох платья.

– Оставь меня! – крикнул граф.

Если бы он мог, то позвал бы Симонса. Он проклинал маску, не позволявшую ей увидеть его гнев.

Наконец граф обернулся – и невольно отпрянул.

Она стояла перед ним совершенно обнаженная. Стояла и смотрела на него с вызовом. Она желала проверить, осмелится ли он теперь прогнать ее.

Алекс видел ее налитые груди с чуть приподнятыми коралловыми сосками, видел изящные точеные лодыжки, он смотрел на нее и не мог насмотреться.

Она не отводила глаз от черной маски, вглядывалась в единственный глаз графа, будто пыталась прочесть его сокровенные мысли. Однако сердце ее бешено колотилось – то ли от страха, то ли от предвкушения триумфа.

Наконец граф шагнул к ней, и Лаура поняла: он не отвергнет ее.

Да, не отвергнет. Она ему этого не позволит.

По– прежнему не отрывая взгляда от маски, она принялась вытаскивать шпильки из волос. Одна за другой они падали на ковер -каждая как перчатка, как вызов на поединок.

Граф как зачарованный смотрел на падающие шпильки. Вот одна упала у его ног, вот еще одна – на холодный камин… Вот она тряхнула золотистыми волосами и вспыхнула, словно вся объятая пламенем…

И тут она вдруг потупилась, очевидно, скрывая страх, промелькнувший в ее зеленых глазах. Если бы он не наблюдал за ней столь пристально в течение последних нескольких дней, то, возможно, и не заметил бы ее испуга. Но он видел, как она прикусила нижнюю губу. Так что же скрывает эта соблазнительница? Может, действительно боится? Или просто нервничает?

Сказать, что она нервничала, значит ничего не сказать. Ведь Алекс сделал к ней всего лишь один робкий шаг – и все! А если он все-таки ее отвергнет? Что тогда? Она и раздевалась-то, не чувствуя рук. Конечно, она так смело смотрела на него, стоя перед ним обнаженная, но это для того, чтобы придать себе уверенности.

Теперь же от ее уверенности и следа не осталось.

Он осмелился лишь помечтать о том, как поцелует ее. Ему хотелось погрузить руки в эти шелковистые волосы, хотелось прижаться губами к ее губам, прикоснуться языком к ровным белым зубам. Но он даже еще не поцеловал ее, а она уже стоит перед ним обнаженная, стоит в первозданной красоте девственницы, готовой принести себя в жертву. Вот она протягивает к нему руки – они чуть дрожат. Но он и сам чувствует, как по телу его пробегает дрожь…

– Почему? – с трудом выдохнул граф, нарушив напряженную тишину. Нелепый вопрос, но не менее нелепый, чем все то, что происходило сейчас. – Мне не нужна ваша жалость, – прохрипел он.

Лаура опустила руки и подняла голову. Если она и испытывала страх, то умело его скрывала. Она засмеялась, и смех ее звучал чрезвычайно соблазнительно.

– У меня нет к вам жалости, – сказала она. Затем, покачивая бедрами, подошла к кровати и задула свечу…

Перед тем как комната погрузилась во тьму, Алекс еще ушел заметить округлые ягодицы девушки, и ему вдруг подумалось, что он видел ее во сне.

Но вот она медленно подошла к нему в темноте и взяла за руки – даже за изуродованную клешню взяла без отвращения. Он чувствовал, как из кончиков ее пальцев исходит жар, пронизывающий его насквозь.

– Пойдем, – сказала она, увлекая его к постели.

Но он по– прежнему не прикасался к ней. Тогда она пнула его к самой кровати, и Алекс почувствовал, что готов ей подчиниться, почувствовал, что не сможет не подчиниться.

В следующее мгновение Лаура раскинулась перед ним на постели и обняла одной рукой. Уткнувшись лицом в грудь Алекса, она услышала, как бьется его сердце, – оно билось так же отчаянно, как и ее собственное.

Он по– прежнему молчал и не прикасался к ней.

Ей казалось, что она уже пролежала целую вечность, обнимая его, проникаясь его теплом. Ей не приходило в голову, что она богохульствует, вознося к небу в эти мгновения самые горячие молитвы. Она молилась, чтобы Алекс не прогнал ее и чтобы потом простил за это распутство. Молилась о том, чтобы инстинкт не подвел ее и чтобы одной лишь любви оказалось достаточно – чтобы любовь возместила недостаток опыта.

От него пахло так же, как всегда. Тем же мылом, тем же одному ему присущим запахом. Она потерлась щекой о его широкую грудь, как игривый котенок. Она дрожала, но не от холода, а от собственной дерзости и страха неизвестности, дрожала потому, что была так близка к своей цели.