Чтение онлайн

Адам Первый говорил, что яйца — потенциальные Создания, но еще не Создания; как желудь — еще не дерево. Есть ли у яиц души? Нет, у них только потенциалы душ. Так что вертоградари в основном не ели яиц, но и не осуждали тех, кто ел. Перед яйцом не надо было извиняться, прежде чем присоединить его белок к собственному телу, но нужно было извиниться перед матерью-голубкой и поблагодарить ее. Зеб наверняка не заморачивался благодарностями. Может, он и самих голубей ел тайком.

Аманда съела одно голубиное яйцо. Я тоже. Зеб съел три и еще одно Люцернино. Люцерна говорила, что ему нужно больше еды, чем нам, потому что он и сам больше; а если мы будем есть столько же, то растолстеем.

— Пока, девы-воительницы; смотрите не убейте кого, — сказал Зеб, когда мы уходили.

Он слыхал про Амандины приемы — колено в пах и большие пальцы в глаза и про кусок стекла, замотанный изолентой, — и шутил на эту тему.

До школы нам надо было зайти за Бернис в «Буэнависту». Нам давно надоело за ней заходить, но мы боялись получить нахлобучку от Адама Первого за невертоградарский дух, если перестанем. Бернис все так же не любила Аманду, но и не то чтобы ненавидела. Она держалась поодаль, как избегают хищной птицы с очень острым клювом. Бернис была вредная, Аманда — несгибаемая, это совсем другое.

Главный факт уже ничто не могло изменить: когда-то мы с Бернис были лучшими подругами, а теперь уже нет. Поэтому мне было неловко рядом с ней: меня не покидало смутное чувство вины. Бернис о нем знала и по-всякому старалась извратить его и направить против Аманды.

Но со стороны все выглядело мирно. Мы ходили втроем в школу, из школы, на изыскания юных бионеров. Все такое. Бернис никогда не ходила к нам в «Сыроварню», а мы никогда не болтались с ней после школы.

В то утро, на пути к Бернис, Аманда сказала:

— Я кое-что разнюхала.

— Что? — спросила я.

— Я знаю, куда ходит Бэрт между пятью и шестью часами два раза в неделю.

— Бэрт Шишка? Кого это волнует! — отозвалась я.

Мы обе презирали его как жалкого хватателя за подмышки.

— Нет. Слушай. Он ходит туда же, куда и Нуэла.

— Ты шутишь! Куда?

Да, Нуэла кокетничала, но со всеми. Просто у нее была такая манера общения, как у Тоби — каменный взгляд.

— Они ходят в уксусную, когда там никого не бывает.

— Да ну! — воскликнула я. — Правда?

Я знала, что речь идет о сексе — почти все наши шутливые разговоры были о сексе. Вертоградари называли секс «репродуктивным актом» и говорили, что это не предмет для шуток, но Аманда все равно его высмеивала. Над сексом можно было хихикать, его можно было обменивать на что-нибудь, но относиться к нему с уважением было невозможно.

— Неудивительно, что у нее так трясется жопа, — продолжала Аманда. — Это оттого, что ее заездили. Она, как старый диван Ивоны, совсем провисла.

— Врешь! — воскликнула я. — Не будет она этим заниматься! С Бэртом!

— Зуб даю, — сказала Аманда. И сплюнула сквозь зубы: она отлично умела плеваться. — Зачем еще они стали бы туда ходить?

Мы, дети вертоградарей, часто сочиняли неприличные истории о половой жизни Адамов и Ев. Воображая их голыми, друг с другом, с бродячими собаками или даже с зелеными чешуйчатыми девушками из ночного клуба, мы словно уменьшали их власть над нами. Но все равно мне сложно было представить себе, как Нуэла стонет и кувыркается с Бэртом Шишкой.

— Ну, как бы там ни было, Бернис мы об этом не скажем! — заявила я. И мы еще немного посмеялись.

Войдя в «Буэнависту», мы поздоровались с невзрачной вертоградаршей-консьержкой, которая что-то вязала из веревочек и даже головы не подняла. И полезли вверх по лестнице, стараясь не наступать на использованные презервативы и шприцы. Аманда говорила вместо «кондоминиум» — «гондоминимум», и я тоже стала так говорить. Пряный грибной запах «Буэнависты» сегодня был особенно силен.

— Кто-то травку растит, — сказала Аманда. — Тут прямо разит шмалью.

Аманда разбиралась в этих делах: она ведь раньше жила в Греховном мире и даже наркотики принимала. Правда, совсем чуть-чуть, говорила она, потому что это повышает уязвимость. Наркотики можно покупать только у людей, которым доверяешь, а она мало кому доверяла. Я ныла, чтобы она дала мне попробовать, но она не соглашалась. «Ты еще ребенок», — говорила она. Или отвечала, что, живя с вертоградарями, растеряла все связи.

— Не могут тут растить травку, — сказала я. — Это же дом вертоградарей. А травку растит только плебмафия. Просто… тут курят по ночам. Плебратва.

— Да, я знаю, — ответила Аманда. — Но это не запах от курева. Так пахнет там, где растят.

На четвертом этаже до нас донеслись голоса, мужские. Два человека говорили за дверью, ведущей к квартирам. Голоса были враждебные.

— У меня больше нет, — говорил один. — Остальное я завтра достану.

— Сволочь! — ответил другой. — Буду я еще бегать туда-сюда!

Раздался грохот, словно чем-то ударили по стене, потом опять; и бессловесный вопль гнева или боли.

Аманда пихнула меня в бок.

— Бежим! — шепнула она. — Быстро!

Мы помчались вверх, стараясь не шуметь.

— Это было серьезно, — сказала Аманда, когда мы оказались на шестом этаже.

— Ты о чем?

— Один что-то продавал, а другой покупал, и это плохо кончилось, — ответила она. — Мы ничего не слышали. А теперь веди себя как обычно.