Годы испытаний. Честь. Прорыв
Шрифт:
– Как же получилось, что вы стали военным? Не раскаиваетесь в этом?
– Что вы! Ведь я же добровольно пошел в военное училище. После десятилетки я долго не знал, куда пойти. Спасибо, троюродный брат (он старше меня на три года) помог дельным советом. Встретил я его как-то, а он говорит: «А что, если тебе, Женька, пойти в военное училище? Парень ты отчаянный».
– Значит, вы довольны?
– Как видите. Но в жизни не всегда делается так, как бы хотелось. Многое в службе зависит не от наших желаний. Посылали меня сюда – обещали роту, а пришлось взводом командовать.
Наташа посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом.
– Когда у папы спрашивают, любит ли он свою профессию, он отвечает стихами… Хотите, прочту?
– Прочтите.
– Как твои, солдат, дела?Трудна служба?– Тяжела…Только ляжешь – подымайсь,Станешь в строй – кричат: «Равняйсь!»Каждый час зовет дорога,Сел за стол – трубят: «Тревога!»И творится вот такое:Нет ни день, ни ночь покоя.– Потерпи, солдатик, малость,Чепуха служить осталось. —Вот он службу отслужил,Все на свете пережил,Холод, зной, броски, тревоги,Перемерял все дороги.Говорят: – Домой идите.Что? Домой вы не хотите?Удивительный мужик!Отвечает: – Я привык.– Значит, вытерпел, прижился?– Не прижился, а сроднился…Сдвинул брови очень строго:– Да, профессий в жизни много…Мне же по душе, ребята,Быть родной страны солдатом.– Там ведь служба тяжела.– Как кому, а мне – мила.– Кто это написал?
– У папы в полку служил сержант-сверхсрочник Березкин. Сейчас он в военном училище учится.
В квартире, где жила Наташа, распахнулось окно и показалась коренастая фигура Канашова. Наташа встала.
– Который час?
– Половина первого.
– Мне пора. Папа ложится спать. Он всегда перед сном открывает окно в своем кабинете.
Жигуленко задержал руку девушки.
– Пойдемте завтра в клуб, на картину «Если завтра война».
– Хорошо.
– До свидания, Наташа.
– Спокойной ночи.
Возвращаясь домой, Жигуленко думал: «Для начала хорошо».
Наташа долго не могла уснуть. Пестрой чередой проносились мысли: «Красив… Неглуп… Правда, избалованный маменькин сынок. Чем-то он напоминает мне Виктора, мою первую, неудачную любовь… Он тоже был красивый».
Глава пятая
В одно из воскресений командир дивизии Василий Александрович Русачев сидел в мягком кресле и перечитывал любимую книгу «Конармия». На столе сердито клокотал самовар, выпуская седые завитушки пара.
Увидев, что муж доедает варенье, Марина Саввишна наполнила вазу еще.
– Давай, Васенька, налью стаканчик.
– Нет, хватит.
– Ну тогда поешь варенья. – И она пододвинула вазу. Белый кружевной передник Марины Саввишны резко оттенял ее смугловатую кожу, а блестящие черные глаза и приветливая улыбка располагали к ней, и каждому, кто видел ее в домашнем кругу забот, хотелось сказать ей что-нибудь приятное. Но когда она хмурила брови, две глубокие поперечные морщины, расходясь от переносицы, делали ее лицо решительным и не очень мягким.
Увлеченный книгой Василий Александрович, не отрывая глаз от страницы, клал себе в рот ложечкой варенье – он по-детски страстно любил сладкое. Густая янтарная капелька упала на книгу, раскрытую на коленях. Марина Саввишна аккуратно сняла ее полотенцем и отложила книгу в сторону.
– Отдохни, Васенька… Выходной день…
Русачев недовольно поднялся и потянулся было за книгой, но Марина Саввишна сунула ее в широкий карман передника. Ей уже давно не терпелось поговорить с мужем. В последнее время Василий Александрович был очень занят служебными делами и возвращался домой поздно. Она тоже была загружена общественной работой и редко бывала дома.
– Товарищ полковник, разрешите обратиться? – задорно спросила жена.
Русачев притянул к груди ее голову, погладил черные как смоль волосы с нитками седины. «Нет, я не могу жаловаться на судьбу».
И сразу в памяти всплыла немного грубоватая, смуглая Маришка, с которой столкнула его жизнь на дорогах Гражданской войны. Не знал он, что эта девушка недавно вернулась из Москвы, где работала киоскером в Кремле. Его эскадрон ворвался в село. В короткой схватке порубили беляков, и командир эскадрона, преследуя белогвардейца, поскакал по огородам. Перескочив через забор, Русачев увидел пригожую дивчину. Она поила из кувшина тяжело раненного беляка. Девушка бросила на комэска виноватый взгляд и вскочила на ноги.
Закипела яростная злоба в груди лихого кавалериста. Он с силой сжал эфес шашки и со свистом занес ее над головой врага: «Порублю!» Девушка, строго блеснув глазами, схватила красного за ногу. «Не тронь его, – жалостливо попросила она. – И так не выживет…» И отлегла злоба от сердца Русачева, но он грубо оттолкнул девушку ногой и выругался: «У-y, тварь!.. В женихи приглядела недобитую сволочь». Пришпорив коня, он обдал Маришу холодной талой водой и ускакал.
Может, на этом и расстались бы они навсегда, но прожгли сердце комэска черные цыганские глаза. А тут еще кашевара убили. И мелькнула у Русачева мысль забрать Марину в эскадрон.
Коротко счастье военных встреч. Подчас оно измеряется минутами. Но жадно и бездумно дерзко любят молодые сердца. Грубоватый парень с лихим чубом и широкой смелой улыбкой да малиновый звон шпор покорили сердце Марины. Она тайком покинула родной дом, и вот уже немало трудных, но счастливых лет идут они рука об руку по жизни.
…Они стояли молча. Василий Александрович первым нарушил молчание.
– Знаешь, Мариша (он называл ее так в минуты, когда она ему была особенно дорога), люблю я читать книги про удалых конников. Гремела их слава и будет еще греметь. Только книги написаны не о многих… вот уйдет их слава бесследно, вместе с их смертью, и никто о них не узнает… А всё эти самые писатели виноваты. Мало они еще о хороших людях книг пишут. Я тоже мог бы о себе им порассказать…
Марина Саввишна улыбнулась.
– Постой, Василий Александрович, ты что-то рано на тот свет собрался…
Она повела его к дивану, усадила рядом, положила на его руку свою.
– У тебя что, опять какие-нибудь неприятности по службе?
Марина Саввишна знала: если муж, возвратившись со службы, сразу хватается за книги, значит, опять поспорил с Канашовым, который, как говорил он, застрял у него «в печенках». А если ходит по комнате, заложив руки за спину, и шарит глазами по полу, стало быть, в дивизии что-то произошло. И у Марины Саввишны в этих случаях выработалась своя особая тактика. Первые десять – пятнадцать минут она словно ничего не замечает – пусть перекипит. А потом, ни слова не говоря, подойдет, обнимет мужа и подведет его к столу, приговаривая: «Чувствую, ты что-то от меня скрываешь…»