Годы испытаний. Честь. Прорыв
Шрифт:
– Может, некоторые из вас считают, что пулеметчикам не обязательно уметь обращаться с винтовкой и я просто придираюсь к вам, – сказал Миронов.
Он встал перед строем и начал показывать ружейные приемы. Бойцы придирчиво наблюдали за всеми движениями командира, стараясь ничего не упустить. Может быть, лейтенант волновался, чувствуя на себе пристальные взгляды нескольких десятков глаз, но винтовка, с силой ударившись в плечо, вдруг отскочила и чуть было не выпала у него из рук. Губы бойцов тронула улыбка. Но чем больше следили бойцы за четкими, уверенными движениями лейтенанта, тем больше проникались к нему уважением. В руках командира винтовка казалась невесомой. С едва уловимой быстротой взлетала в воздух, ловко переворачивалась и от сильных и резких ударов звенела, стонала, плотно прилегая к бедру, плечу, будто приклеивалась.
В самый разгар занятий прибежал связной от командира роты Аржанцева:
– Товарищ лейтенант, вас срочно вызывает командир роты.
«Опять, наверное, складку на подушке нашел», – решил Миронов, направляясь в ротную канцелярию.
Но дело было не в этом… Аржанцев обнаружил ржавчину на замке учебного пулемета, закрепленного за рядовым Мухтаром. И как нарочно, в роту пришел полковник Русачев. Он дал Аржанцеву выговор за это, а Миронову трое суток домашнего ареста.
На другой день Мухтар рассказывал взводу, как ему попало от нового командира взвода.
– И-и-и-и-и как попал, здорово попал, красота, как попал!
– Да ты не дури, говори толком, как было дело, – приставали бойцы.
– У меня кожа гусиный бил, как холодный вода обдавал, а потом горячий баня… Ругает меня лейтенант, а я слушаю, и так хорошо, будто девушка ручкой приласкал. Честный слова, хотел обидеться на лейтенанта, а, веришь, не мог. Хотел сердиться, тоже не мог. Все правильно говорит… Ах, как говорит, еще бы день слушал. – И на лице Мухтара разлилась добродушная улыбка.
– Пускай ругает, – рассудил Еж. – Раз поделом, обижаться нечего… У меня тоже такой характер. – Он подошел к Мухтару, дружески похлопал по плечу. – Лейтенант дельный. С умным браниться – ума набираться; с дураком мириться – свой разделять.
– Взвод, становись!.. – раздалась команда, и как из-под земли появился перед взводом лейтенант Миронов.
Бойцы быстро заняли свои места в строю. Каждому хотелось показать командиру свое усердие.
Взвод выстроился, забрал учебные и боевые пулеметы и отправился на стрельбище.
В выходной Жигуленко и Миронов спали дольше обычного: накануне они поздно возвратились из клуба. Жгучие лучи солнца проникали в дыру плащ-палатки, что занавешивала окно.
Миронов проснулся первым. Быстро сбросив одеяло, он поглядел на часы и, подбежав к окну, откинул плащ-палатку. День был ясный, по-летнему теплый. С улицы доносилось радостное щебетание птиц. Он подошел к спящему Жигуленко и стянул одеяло.
– Подъем! – закричал он. – Уже восемь часов.
В дверь постучали. Миронов испуганно взглянул на Жигуленко.
Дверь открылась, и, сутулясь, появился Дубров.
– Ба, да тут еще сонное царство… Тогда я пойду предупрежу девушек… Приходите на опушку леса, у дороги.
Жигуленко и Миронов пришли к лесной опушке.
Первой на лейтенантов обрушилась Наташа:
– Стыдно спать так долго! Я не военная и то позже семи не встаю.
– Сегодня выходной день, можно позволить такое удовольствие, – ответила ей Рита. – Ведь они, бедненькие, каждый день поднимаются рано.
– Солдат нельзя жалеть, они от этого портятся, – сказала Наташа.
– Наташа у нас никому не делает скидок, – поддела Рита.
– Это видно, – усмехнулся Жигуленко. – У нее командирский характер.
– Женя, а почему ваш товарищ такой грустный? – неожиданно спросила Наташа.
– А у него врожденная задумчивость: поэт он, потому везде и всегда что-нибудь сочиняет.
Все рассмеялись, а Миронов смущенно улыбнулся.
Компания подошла к опушке леса. Снег уже давно сошел, но было еще мокро, в ложбинах голубела вода, и всюду пробивалась иглисто-зеленая трава. Жигуленко погладил рукой травинки.
– Как сказал Багрицкий, «пошла в наступление суровая зелень».
Вошли в лес и разошлись: Рита – Дубров, Жигуленко – Наташа. Миронов остался один.
На обратном пути Наташа была чем-то расстроена. Она всю дорогу молчала. А Жигуленко, напротив, много шутил и смеялся.
Как только они свернули к военному городку, раздался сигнал тревоги. Наскоро попрощавшись с девушками, Миронов и Жигуленко бросились бежать в свои подразделения.
– Ну, как тебе понравилась прогулка? – на бегу спросил Жигуленко.
– Ничего… А что это Наташа такая грустная?
– Пустяки… Понимаешь, я хотел обнять ее. Ничего, я ее обломаю… И что это Канашов еще придумал: не дает даже в воскресенье отдохнуть по-человечески!.. Тревоги устраивает…
Хотя и рассказал Жигуленко о ссоре с Наташей, как о каком-то пустяке, но сам он понимал, что ему трудно будет помириться с ней. «Что ж, придется извиниться».
Вот и дом, где живут Канашовы, бревенчатый, старый, с одиноким деревом у крыльца. Жигуленко глянул на два крайних светящихся окна второго этажа, вспоминая карие, с удлиненным разрезом глаза Наташи и тяжелые светлые косы. «Нельзя же из-за какого-то пустяка портить отношения. Отец ее, наверное, еще не возвратился. А вдруг дома? Что тогда скажу?.. Нет, нет. Идти нельзя… Ты что, трусишь?»
На цыпочках Жигуленко стал осторожно подниматься на второй этаж. Темно. Зажег спичку, осмотрелся. Направо и налево двери с эмалированными белыми дощечками: «Кв. 3» и «Кв. 4».
Он долго стоял на темной площадке, раздумывая, и решил постучать в квартиру, в окнах которой горел свет. Постучался тихонько, чувствуя, как с каждым ударом сердце колотится все сильней и сильней. За дверью молчали. Он постучал настойчивее. И не успел отвести руку, как дверь распахнулась: на пороге, сдвинув к переносице широкие брови, стоял Канашов. Жигуленко от неожиданности не мог произнести ни слова.