Гонец московский
Шрифт:
Никита перекатился через плечо, под ноги чернявому, и выхватил из-за пояса течи.
– В ухо его!
– Вали басурмана!
Чернявый отшатнулся, неловко пытаясь выбить оружие ногой.
Тень летящей жерди вновь скользнула по лицу, предупреждая об опасности.
Ученик Горазда, не вставая с корточек, прыгнул было в сторону, и тут на него свалилось что-то легкое, холодное, прозрачное, как утренняя дымка над рекой.
Сеть!
Никита попытался коротким кистевым взмахом теча разрезать ячеи, но рога рукоятки запутались почти сразу.
– Ага! Попалась птичка! – радостно трубил рыжий.
– Будет знать, морда басурманская! – вторил ему седой.
А чернявый молча пнул отчаянно пытающегося вырваться парня в бок. Никита боролся с сетью изо всех сил, но прочный перестав [69] побеждал, несмотря на все его усилия.
– Вяжи! – К привычным уже голосам добавился еще один – тонкий и визгливый.
На плечи Никиты упала веревка.
Но тут сопение и хриплое дыхание разбойников перекрыл пронзительный, воющий, вонзающийся под череп, как каленый гвоздь, свист.
69
Перестав – сеть, которую ставят поперек реки.
Глава девятая
Желтень 6815 года от Сотворения мира
Московское княжество, Русь
Так мог бы свистеть Соловей-разбойник, по преданиям сидевший на муромской дороге, пока не повстречался с богатырем Ильей.
Мужики, споро обматывающие Никиту сетью, охнули, ахнули, застыли.
Звук усилился настолько, что захотелось зажать уши ладонями, а потом пошел на спад.
И следом жутко заорал рыжебородый.
– Мать твою! – всхлипнул седой, падая на Никиту сверху.
На лицо парня потекла липкая и теплая влага. Кровь.
– Утекай, православные! – выкрикнул визгливый голос. И захрипел, захлебываясь и булькая.
Извернувшись, Никита увидел сквозь ячеи сети, как чернявый с беззвучно распахнутым ртом рухнул на колени, держась двумя руками за живот. Между его пальцев торчала толстая стрела с пестрым оперением.
Миг, другой – и на дороге послышался топот копыт.
Звонкий голос прокричал:
– Уррах! Уррах!
Тень всадника пронеслась над головой Никиты.
Высверк стали!
Раненный в живот мужик завалился на бок.
Рыжий конь круто развернулся, поднялся на дыбы.
Улан-мэрген крутанул саблю над головой:
– Собакам – собачья смерть!
Бросив поводья, татарчонок легко оттолкнулся от луки и спрыгнул на землю.
Вразвалочку подошел к Никите, держа клинок в опущенной руке:
– Менду [70] , баатур! Вот и свиделись.
Парень не спускал с него глаз, стараясь уловить каждое движение, а в это время все старался освободить запутавшиеся насмерть течи.
70
Менду – здравствуй (татаро-монгольск.).
Улан-мэрген улыбнулся, сверкнув белыми зубами, взмахнул саблей.
Холодный ветерок скользнул у щеки Никиты. Враз ослабевшая сеть опала, как листва после первого морозца.
– Что ж ты так неосторожен, баатур? – Сын нойона покачал головой, поцокал языком. – Ай-ай-ай… Ты как филин днем – смотришь, а не видишь.
– Ты откуда взялся? – с трудом выговорил парень.
– Так ты в беде был, – пожал плечами Улан.
– А тебе что за дело до моих бед?
– Ты мне жизнь сохранил. Никто не скажет, что я не отдаю долги.
– Ну что, отдал? – Никита поднялся. Дрыгнул ногой, сбрасывая остатки сети, цепляющиеся за одежду.
– Может, и отдал.
– Тогда спасибо тебе и проваливай подобру-поздорову.
– Обидные слова говоришь.
– Какие есть… – буркнул парень, но тут же устыдился. Ведь и правда, татарин помог ему. Мог ведь спокойно наблюдать из лесу, как разбойники вяжут его и уводят, куда им заблагорассудится. Но ведь вмешался, не бросил в беде.
– Спасибо тебе, Улан-мэрген, – повторил Никита, стараясь вложить в слова как можно больше признательности.
Стараясь не глядеть татарину в глаза, обошел мертвые тела. Перевернул носком сапога чернобородого. Изо рта убитого мужика стекала на бороду алая кровь. Остекленевшие глаза смотрели в небо.
Кто такие? Случайно ли встретились ему на пути?
– Эх, надо было хоть одного живьем брать!
– Торопился я, однако, – виновато вздохнул степняк. – Когда последнюю стрелу пускал, подумал – надо бы в плечо или ногу. Только стрелу, с тетивы слетевшую, назад не воротишь.
– Что да, то да… Умеешь ты стрелять!
– Я – Улан-мэрген, сын Ялвач-нойона, – ответил он невозмутимо, будто этим было все сказано. – Любой нукур умеет послать влет четвертую стрелу, когда первая втыкается в цель. А меня зовут мэргеном.
«Теперь я понимаю, почему Орда покорила полмира: и великие царства земли Чинь, и богатые города за Абескунским морем, и землю Мавераннагр [71] , и кипчакские степи, и русские княжества, и Венгерское королевство, и Польшу… – вздохнул про себя Никита. – Когда налетает толпа злых, отчаянных бойцов на быстрых, вертких лошадках, пускает тучу стрел, а потом улепетывает, не давая вражеским всадникам приблизиться на расстояние удара, не говоря уже о пехоте, воевать с ними невозможно».
71
Мавераннагр – в древности так называлась местность между Сырдарьей и Амударьей.
Но вслух не сказал ничего. После допущенной оплошности ему было стыдно. Попался, как желторотый птенец. Или верно говорит Улан – как ослепший днем филин. На лету и лбом о дуб… Как в той сказке говорится? «Угу! Угу! Ого!..» Что ему стоило раскидать троих-четверых мужиков даже без оружия? Горазд и не такому учил. Так нет же – расслабился, размяк. Добрым молодцем его назвали, едва в ножки не поклонились. А лесть сердце разъедает хуже, чем ржа железо. Вообразил себя ближним боярином княжеским. Ну и получил за самонадеянность!