Чтение онлайн

Когда я проснулся, в комнате было уже светло. Накануне не было нужды в разглядывании интерьеров. Слишком уж мы были возбуждены, слишком рвались в любовную битву. Зато сейчас я смог в полной мере оценить искусство, с которым был создан интерьер комнаты.

Пока я оглядывался, отворилась одна из дверей и в спальне появилась Анастасия Томилина собственной персоной. Она была уже полностью одета. Нынче на ней вместо кружев и шелка было простое домашнее светло-бежевое платье, перехваченное под грудью широкой лентой. Волосы вместо роскошной сложной прически были убраны в тяжелый узел на затылке. В ушах и на шее не было тяжелых серег с крупными камнями и роскошных ожерелий. Но при этом она выглядела свежо и очаровательно, а полные розовые губы то и дело трогала счастливая и чуть смущенная улыбка.

— Володенька!

Она кинулась ко мне, присела на край кровати и шепнула на ухо:

— О-о, ты был великолепен!

Я потянулся было к ней, но она тут же вскочила на ноги и уже более официально произнесла:

— Владимир Антонович, через четверть часа в гостиную будет подан завтрак. Советую поторопиться, иначе выпечка успеет остыть.

И, загадочно улыбнувшись, выскользнула из комнаты.

Вся моя одежда, накануне беспорядочно разбросанная по спальне, была тщательно выстирана, вычищена, отутюжена и аккуратно сложена на банкетке напротив кровати. Я оделся, привел себя в порядок и принялся искать гостиную. Сделать это оказалось очень просто: достаточно было идти на запах.

Было не очень комфортно завтракать во фраке, но другого костюма у меня, к сожалению, не было. Впрочем, радушную хозяйку это обстоятельство ничуть не смущало. Она потчевала меня свежайшими булочками (специально испекла кухарка), на которые собственноручно намазывала превосходное сливочное масло (из ее поместья), которое тут же таяло на горячем хлебе. Поверх масла я укладывал тонкие ломтики вкуснейшего сыра (тоже ее производства) и запивал эти божественные бутерброды замечательно сваренным кофе с толикой корицы.

Было очевидным, что все эти богатства вкупе с Анастасией Томилиной только и ждут крепкой мужской руки, которая, безусловно, окажет архиположительное влияние на все стороны жизни поместья в целом и его хозяйки в частности.

Между делом меня посвятили в некоторые городские сплетни, посетовали на низкие цены на зерно, рассказали, что давняя подруга, живущая в глухом поместье Воронежской губернии, заставила себя уважить и вывести в свет ее троюродного племянника, который, паршивец, до сих пор не вернулся с бала и даже не дал о себе знать. Не иначе, как в бордель поехал, распутник.

Когда я наелся настолько, что более при всем желании не смог бы съесть ни кусочка, помещица Томилина проводила меня до прихожей.

— Прощайте, господин Стриженов, — сказала она громко, видимо, для слуг. И тут же шепнула:

— Володя, мы еще увидимся?

— Вне всякого сомнения, — ответил я. — Твой адрес мне известен. Как только у меня освободится ночь или, хотя бы, вечер, я тут же пришлю записку.

— Ах, хорошо бы это случилось поскорее, — мечтательно закатила глаза Томилина.

И тут же строго потребовала:

— Обещайте держать наши отношения в тайне. Свет не одобряет подобных вещей.

— Разумеется, Настенька, — ответил я, поцеловал даме руку и вышел.

Ни к чему смущать хорошенькую барышню суровой жизненной реальностью. Пусть думает, что прислуга ночью ничего не видела, не слышала и не догадалась, чем занималась хозяйка в спальне с мужчиной, которого привезла к себе с бала. И прислуга эта, надо полагать, никогда не будет сплетничать со своими знакомыми кумушками о том, сколько экстазов пережила хозяйка за ночь. А эти кумушки, горничные каких-нибудь заклятых подруги госпожи Томилиной, ни за что не расскажут своим хозяйкам обо всем этом. И, конечно, не станут прибавлять ничего от себя.

В общем, по моим прогнозам, через три дня, самое позднее — через неделю, каждая благородная дама Тамбова будет осведомлена о моей невероятной мужской силе. А их мужья примутся усиленно стеречь своих супруг и, может, в качестве предупредительных мер, доставят своим женам несколько сладостных минут сверх плана. Какой кошмар!

Учитывая, что мы с Настенькой Томилиной уснули под утро, к пансиону я добрался незадолго до обеда. Меня ждали, можно сказать, с нетерпением. Двери мне открыла служанка, и я постарался тихонько прошмыгнуть к себе в комнату. На минуту мне даже показалось, что фокус удался. Но когда я через четверть часа, переодетый и выбритый, спустился с уложенным в пакет фраком, в гостиной собрались все квартиранты мадам Грижецкой во главе с самой домовладелицей.

Отнести пакет в лавку была послана горничная Глафира. Перечить хозяйке она не посмела и ушла, постаравшись выказать свое недовольство хотя бы внешним видом: еще бы, все самые интересные и свежие сплетни сейчас пройдут мимо нее. Ну да ничего, будет стимул скорее обернуться. А меня со всем возможным почтением препроводили в гостиную на мое законное место. Кухарка Авдотья внесла супницу с одуряюще пахнущей ухой из белорыбицы, а я вздохнул: сейчас поем, и начнется еще одна пресс-конференция.

Добрых два часа я почти непрерывно говорил, время от времени смачивая горло глотком воды. Наконец, любопытство постояльцев было по большей части удовлетворено. Меня выпустили из гостиной и я отправился к себе наверх собрать вещи.

Но едва я раскрыл саквояж и уложил на дно первую пару белья, как скрипнула дверь комнаты, пропуская величественную мадам Грижецкую.

— Владимир Антонович, — проговорила она. — Я вижу, вы собрались съезжать. Но вам, наверное, будет затруднительно забрать сразу все свои вещи. Да и новый ваш дом, насколько мне известно, еще предстоит привести в порядок. Вы не спешите, возьмите необходимое. А прочее пускай пока что здесь остается. Как обживетесь, так и заберете остальное.

Вдова помолчала и, чуточку стесняясь и по своей привычке оглаживая платье спереди, добавила:

— А, может, и ночевать будете, покамест мало-мальским хозяйством не обзаведетесь. Коли появится кто, вещички ваши аккуратно сложим, приберем и по первому вашему слову отдадим. А что ценного если имеется, так давайте, я у себя спрячу.

Я долго думать не стал. Вынул из секретера папку с документами и шкатулку с матушкиным наследством и передал Грижецкой. Потом покидал в саквояж две пары белья, гоночную аммуницию и отправился, наконец, обживаться на новом месте.