Чтение онлайн

— Хорошо!

Потянулся было задуть свечу, но тут по полу прошлепали босые ноги, и рядом с моей постелью нарисовалась Машка. Не говоря ни слова, она в одно движение скинула с себя платье и, оставшись, голышом, замерла этаким оловянным солдатиком. Только руки подергивались, словно порываясь прикрыть безволосый еще лобок и то место, где через несколько лет образуется грудь.

— Ты чего? — оторопело спросил я, рывком садясь на постели.

— Расплатиться хочу, — нервным и каким-то механическим голосом проговорила она.

— И чем же? — задал я идиотский вопрос.

— Вот этим.

Машка ткнула себя пальцем меж ног и снова замерла по стойке смирно.

Я растерялся. Думаю, на моем месте любой бы растерялся. Нормальному человеку это ведь даже представить невозможно, что придет соплячка, которая еще первую кровь не уронила, и будет предлагать себя за койку и кусок хлеба.

Я сидел и тупо хлопал глазами, а девочка все стояла передо мной и ждала. И тут я, наконец, понял, ощутил: да она же на нервах вся! Она считает своим долгом отдать мне ту единственную ценность, что у нее еще осталась и при этом отчаянно боится, что я соглашусь. Ну нет! Я, конечно, не ангел, но и не сволочь.

Я сдернул с себя одеяло, замотал в нее девочку, притянул к себе и почувствовал, как дрожит ее худенькое тельце. А что дальше? Вот никогда не имел дела с детьми. Своих не было, а возиться с чужими было как-то неловко. Понятно лишь одно: надо успокоить ребенка, и лишь потом пытаться рассказывать о своих высоких нравственных принципах. Вот только как?

Я усадил безропотно подчинившуюся мне девочку к себе на колени и принялся гладить по голове, приговаривая вполголоса:

— Ты чего это удумала, глупенькая? Мы же вчера обо всем договорились. Или нет? Ты с сестренкой нынче вон сколь работы переделала. Тут, в этом доме, дюжина мужиков не один год пакостила, а вы за день все это убрали. Разве ж это не плата? Я сегодня брата вашего видел. Он в себя пришел, про вас спрашивал. Я ему все рассказал, успокоил, обещал вас обеих беречь, покуда он не поправится. Как же я ему в глаза-то погляжу, если такое с тобой сотворю? Ты не бойся, я вас и сам не трону, и от прочих защищу.

Машка шмыгнула носом раз, другой, потом всхлипнула и, в конце концов, разрыдалась, уткнувшись мне в грудь и обхватив, насколько смогла, руками. Ревела она в голос, прижимаясь ко мне всем телом, и мне ничего не оставалось делать, как только крепко обнять ее и укачивать на коленях, словно малое дитя.

Сверху осторожно спустилась Дарья. Глянула на нас из-за угла, да так и застыла, не зная, как на все это реагировать. Я показал ей глазами на лежащее на полу платье. Та понятливо кивнула, прокралась на цыпочках, подхватила одежку и так же тихонько вернулась наверх.

Маша же, в конце концов, выплакалась, успокоилась, да так и уснула у меня на коленях. Пришлось осторожно, чтобы не разбудить девочку, подниматься на ноги и нести ее наверх. Дашка не спала, ждала сестренку. Едва увидав нас, быстренько соскочила с кровати и помогла уложить сестренку. Та, лишившись тепла, завозилась, забормотала что-то невнятное. Но Дарья и тут не сплоховала: юркнула в постель, обняла сестру, прижалась к ней, и та успокоилась. Вытянулась под одеялом и засопела тихонечко, чему-то улыбаясь во сне.

Я вернулся к себе, заново улегся, задул свечу, но сон все никак не шел. Я ворочался с боку на бок, размеренно дышал, считал баранов, скачущих через забор, но заснуть смог лишь тогда, когда небо за окном начало светлеть.

Вроде бы, только закрыл глаза, а уже меня кто-то трясет. И писклявый, будто бы детский, голосок над ухом:

— Вставайте, Владимир Антонович! Барин! Да проснись же!

Я с трудом приоткрыл один глаз: надо мною стояла Дашка и пыталась изо всех своих невеликих сил меня добудиться. Сколько я поспал после вчерашнего Машкиного представления? Час? Два? Голова была тяжелой, едва открытые глаза норовили закрыться обратно.

— Вставайте, а то нам сейчас все ворота вынесут!

И действительно, от ворот доносились тяжелые удары. Уже не кулаком, а ногой. Матерь Божья, это, наверное, мне работа прикатила! А я тут валяюсь. Пришлось напрячь волю и для начала хотя бы повернуться на бок.

— Дарья, беги, скажи — мол, через минуту буду. А то и вправду ворота вынесут. Вода в доме есть — хотя бы умыться?

— Так в сенях целое ведро стоит!

— Хорошо, беги. А после чай ставьте, позавтракать надо.

Кряхтя, я поднялся на ноги, почти наощупь добрался до сеней, плеснул в лицо пригоршню холодной воды, тут же напился из горсти. В полностью рабочее состояние не пришел, но глаза открылись, и мозги мал-мала заработали. Натянул приготовленную с вечера одежду. Простую, не господскую: все-таки работать собрался, не баклуши бить. Сунул ноги в шитые из войлока чуни, выбрался во двор и, отчаянно зевая, побрел к воротам. Отодвинул засов, открыл калитку. Передо мной стояло двое… не крестьян, не господ, не купцов и не работяг.

Я не смог сходу определить статус и род занятий этих людей. Картуз — принадлежность низшего сословия, но его и купцы часто носят. Неплохой английский костюм — вроде как показатель достатка. Управляющий, мелкий буржуа? Но брюки заправлены в начищенные до блеска яловые сапоги. Под пиджаком красная шелковая рубаха, в левом ухе золотое кольцо. Цыган? Но черты лица вполне себе русские, волосы светлые, прямые, глаза серые. Ладно, по ходу дела определим. Сделал шаг назад, впуская гостей во двор.

— Доброго здоровьичка, Владимир Антонович, — произнес старший из них, приподнимая картуз и широко улыбаясь полным набором золотых зубов. — Что не открываешь? Или гостям не рад?

И мне сразу все стало понятно.

— И тебе не хворать, — ответил я. — Назовись, коли с миром пришел.

— С миром, с миром. В слободке меня Золотым кличут, ну и ты так же называй. А это — Золотой мотнул головой в сторону мужичка, стоящего рядом с ним, — помощник мой. Шнур его погоняло.

Шнур, хоть и был одет почти так же, как и Золотой, казался невзрачным и уступал своему предводителю во всем: и в росте, и в ширине плеч, и в харизме.

— Ну что ж, слушаю тебя, уважаемый Золотой.

— Надо же, в кои-то веки меня уважаемым назвали, — ухмыльнулся гость. — По-хорошему бы сперва за стол сесть, выпить-закусить, а там и о делах перетолковать.

— Так знаешь, поди, что в доме ни стола, ни табурета целого не осталось. Все в распыл пошло. И хотел бы, да некуда вести, не на что сажать, нечем потчевать.

— А что, не хочешь? — прищурился Золотой, и его блеклые серые глаза глянули на меня холодно и остро.

— Не хочу. Не люблю я людей вашей профессии. Ссориться не намерен, но и дружить не стану. Ты меня не трогай, я тебя не трону.