Чтение онлайн

Всю бессвязность как в мыслях, так и в речи, можно было объяснить мягким, простодушным характером его; а ведь такие серца страдают чаще всех – и именно ввиду пространного их самопожертвования. Да, ему было тяжело, порою невыносимо, но он героически претерпевал все невзгоды в одиночку, – да никто и подумать не мог о его нынешнем горе, другие ничего не знали – по крайней мере, вероятно, делали вид, что не знали… А потому он уставал, и, очевидно, бредил. Случалось это очень часто, по нескольку раз за день, но без потери полного рассудка, – случалось некими припадками, которые становилось всe труднее и труднее скрывать от остальных под маскою индифферентности.

Четверо беседовали очень громко, будто нарочито, а потому ему не по своей воле, но по чистейшему любопытству, удалось расшифровать пару фраз:

– И, короче, мы остались вдвоём в общаге… – рассказывала она.

– И что? Действительно он такой?

– Да, ещё какой! Я в шоке, если честно, что такое действительно может быть типо…

Но в эту минуту все особенно загалдели, зашумели – и последующие слова их безвозвратно потерялись среди гвалта. Но уже в этой суматохе, расталкивая народ, пробиралась ко входу аудитории с ключом в руках, словно через заросли терновника, пыхтя, Валерия Ивановна, тщедушная старушка, – лектор по философии. Студенты машинально, не отрываясь от своих дел, потянулись за нею. Кругом и внутри юноши всe смешалось, и в ту минуту ему стало особенно тоскливо.

– Ну что, сядешь со мною, да? – резко окликнул мягкий голос со спины его, что он встрепенулся. – Эй, чего ты застыл, не молчи!

– Да, да, давай, конечно…

Они молча пробились по течению толпы в аудиторию – колоссальное, однако, по размерам помещение, восходящее к потолку к задним местам, содержащее три значительных прохода между сиденьями – по бокам и в центре аудитории, – помещение с зелёными блeклыми стенами, и закоптелым белым потолком, и прескверным спeртым воздухом.

– Ну чего, куда сядем? – спросила человеческая фигура.

– Не знаю… – ответил юноша.

Ему льстило предоставленное право выбора с её стороны.

– Ну… ладно… Давай туда тогда, – предложила она, кивнув головою на двенадцатый ряд справа.

– Да, хорошо, давай.

Он мельком взглянул на неё и разглядел на её лице слабую задумчивость, которая, по обыкновению жизни, бывает лишь от разочарования от чего-нибудь. Он побледнел.

Они уселись благополучно в задуманное место, – уселись так, что, к удивлению, на этом ряду вообще никого более не было, – остались было на едине.

– Как дела? – спросила вдруг она, прервав неловкое их пятиминутное молчание.

Валерия Ивановна патетически тараторила на заднем фоне своим старческим и глубоким голосом.

– Нормально, сойдeт. Сейчас бы философию пережить, потом ещё две пары – и домой.

– Ну да…

– Вот зачем нам только эта философия в техническом вузе…

– Не знаю. Зачем такое спрашивать вообще? – возразила она, нехотя что-то записывая под диктовку преподавателя.

– Да так, захотелось… Прости, пожалуйста.

Человеческая фигура промолчала. Юноша посмотрел на неё: перед ним была, впрочем, девушка среднего роста и очень хороша собою: бездонные чёрные глаза как раз шли к её круглому личику и такого же цвета длинным волосам. Фигурою была прекрасна; и, однако, я не буду здесь вдаваться в подробности, ибо они будут описаны возвышенно, глупо и пошло, – прошу лишь поверить на слово, что было чем восхищаться и было о чeм говорить. Ко всему этому на ней было чёрные худи и джинсы, которые являлись очень кстати к её образу.

– А ты же далеко живёшь, да? – спросила она, не отнимая своего внимания от тетради. – Далеко же вроде? Или что? Ты говорил давно очень, не помню только.

– Да… Есть такое – почти два часа отсюда, если в идеале…

– В идеале?

– Ну да; вдруг там… всякое… случится? – пролепетал он. – Случалось же, вот, – бывало всякое! Иногда элка не приезжает, иногда… иногда в некоторые дни не везёт мне, когда элка впритык по времени после пары, а там торопиться нужно на неё – и что же? А вот: ну не успеваешь, бежишь потому… А там в метро в такие дни любит поезд постоять на станциях подолгу: вот всегда едет, быстро останавливается – и дальше в путь! А тут что? Да ни-че-го! – вспыхнул он, особенно выделяя каждый слог. – Потому что это при-кол! При-кол! Брать и – стоять на станциях в такие дни по минуте, по две, – дело мерзкое! Вот прикол! А в такие дни каждая секунда на счету…

– Эй, не бомби! Ты чего… – успокоила она его, дотронувшись до плеча. Это действие было как бальзам на душу для него; однако виду он не подал – лишь закрыл глаза на две секунды, глубоко задышав.

– Да спокоен я, Даша, спокоен!

Она лукаво улыбнулась и повернула голову к своей тетради, начав в неё опять что-то записывать. Он тайком, аккуратно, слегка нахмурившись, тщательно и жадно разглядывал её лицо, которое было вполне серьезным и сосредоточенным. Вдруг его взор ненароком упал на какой-то жёлтый блокнотик, лежащий подле Даши. Его рука, чего он сам, казалось, не ожидал, шустро потянулась к нему – но Даша своей рукой, мгновенно осознав происходящее, победоносно отбила атаку, стащив блокнотик к своей груди, и улыбнулась.

– Что это? – он поинтересовался.

– Да так… мелочь, – пробормотала она, поникнув головою и чуть-чуть застеснявшись. – Да какая тебе разница вообще?

– Да так…

– Спасибо тебе, что помог ту тему разобрать по термодинамике, – перескочила она снисходительно, – очень помог!

– Угу…

– Ну по механике тоже всe норм: мне вчера Даня помог! Правда я так тупила, что жесть, – два часа с лишним он меня терпел, бедняжка, ну… а я еле осознавала, что он мне талдычит, – я даже типо в себе его порывы гнева простила!.. Ну знаешь, обидно вроде было, но больше из-за себя самой, потому что тупая!

– Ты не тупая, – возразил юноша, – вовсе не тупая! Ты, ты… – он вдруг осeкся.

Даша улыбнулась и отвернула голову.

– Да, спасибо…

– А что за Даня? – аккуратно спросил наш герой. На его лице нарисовалось великое беспокойство.

– Да так, знакомый хороший; он, как и я, в общаге живёт.

– Ну…

– Что ж? Ну вчера мы вечером, в часов так семь, собрались втроём – типо я, Соня и Даня – и как бы вот чуток поговорили, поразбирались с механикой, да и так-то всe…