Чтение онлайн

Еремин, получивший, благодаря показаниям Рысса, повышение (тот, однако, о т д а л общие сведения, ни одной явки не назвал, клялся, что оторван от максималистов, обещал все выяснить в столице), был назначен "заместителем заведывающего секретным отделом департамента полиции", то есть стал х о з я и н о м всей наиболее доверенной агентуры, - привез провокатора в Петербург.

Трусевич беседовал с Рыссом на конспиративной квартире два дня; проникся к нему полным доверием, положил оклад содержания сто рублей в месяц, поручил приискать квартиру; после этого сообщил Столыпину, что просит никому не разрешать т р о г а т ь максималистов: "спугнут всю партию, а я ее в ближайшее время прихлопну, всех заберу скопом".

Поселившись на свободе, Рысс сразу же снесся с максималисткой Климовой, сказав ей: "Делайте все, что хотите, я Трусевича вожу за нос, но имейте в виду, времени мало, он может обо всем догадаться".

Трусевич ликовал, ежедневно делал доклады Столыпину, но через неделю после появления Рысса в Петербурге трое максималистов, переодетых в офицерские формы, приехали в резиденцию премьера на Елагин остров.

– Срочные депеши Петру Аркадьевичу, - сказал старший, кивнув на портфели, которые были у его спутников.

Один из филеров заподозрил неладное, попытался вырвать портфель; тогда три боевика, прокричав лозунги эсеров, бросили портфели себе под ноги; раздался взрыв, дача окуталась клубами дыма; погибло двадцать семь человек, ранено около восьмидесяти; Столыпин отделался царапиной.

Первым на Елагин остров приехал Герасимов, следом - Трусевич; сразу же заявил, что этот акт - дело рук боевиков ППС, "проклятые поляки, Пилсудский".

– Это не Пилсудский, - скрипуче возразил Герасимов; они стояли в саду, возле искореженной ограды, - премьер, директор департамента полиции и начальник охранки.
– Его людей в столице нет. Это, Максимилиан Иванович, максималисты.

– Нет, - воскликнул Трусевич, моляще глянув на Столыпина (Герасимов сразу понял, что премьер в курсе работы нового агента директора департамента; даже здесь интрига; хорош же Столыпин, побоялся сказать мне правду; и этот добром не кончит: нельзя делать несколько ставок).
– Нет и еще раз нет! Смотрите по польским каналам, Александр Васильевич! Максималисты у меня под контролем.

Столыпин промолчал, а мог бы сказать то, что обязан был сказать Герасимову.

Вернувшись в охранку, Герасимов вызвал полковника Глазова:

– Милейший, вы с полковником Комиссаровым печатали погромные прокламации в этом здании? Да или нет? Молодец, что молчите. От гнева премьера Витте, который бы сломал вам жизнь, вас спасли мои друзья и я. Да, именно так, я, Глеб Витальевич. Так вот, извольте напечатать сто прокламаций - где хотите, но только чтобы об этом знали два человека - вы и тот, кто это для вас сделает, с текстом следующего содержания: "Мы, боевики-максималисты, принимаем на себя ответственность за покушение на главного российского вешателя Столыпина". Прокламации должны быть разбросаны на Невском, Литейном, у Путилова, а десять отправлены в редакции ведущих газет.

Назавтра Столыпин вызвал Герасимова, кивнул на прокламацию, лежавшую перед ним, и спросил:

– Читали максималистов? Так вот, я хочу, чтобы вы, лично вы встретились с этим самым Рыссом. С глазу на глаз. И сообщили мне свое мнение.

– Я могу сказать об этом Трусевичу?

Подумав секунду, Столыпин ответил:

– Да, пожалуй, что это надо сделать... Он близок к министру Щегловитову, а этот юридический змей вхож к государю с черного хода...

Трусевич, однако, наотрез отказался о т д а т ь Рысса; после бурного объяснения с Герасимовым отправился к Столыпину, и тот - к вящему удивлению полковника - поддержал директора департамента:

– Не гневайтесь, Александр Васильевич. Поразмыслив трезво, я решил оставить Рысса за Трусевичем. Коли Максимилиан Иванович это затеял, пусть и доведет до конца. Не надо вам проводить аресты, пусть это сделает тот, кто с самого начала держал руку на пульсе операции.

Герасимов ответил, что указания премьера для него есть истина в последней инстанции, но, вернувшись в охрану, отдал устный приказ: начать слежку за всеми максималистами независимо от Трусевича.

Путем сложной, многоступенчатой комбинации он подвел к Медведю-Соколову своего агента Глеба Иванова; дал ему санкцию на всё, вплоть до участия в а к т а х и экспроприациях; тот работал отменно, стал личным адъютантом Медведя; через него Герасимов о р г а н и з о в а л информацию о том, что Рысс намерен убить Трусевича во время встречи на конспиративной квартире; материал был столь убедителен, что Трусевич испугался, перестал выходить из департамента без двух филеров и наконец устало предложил Герасимову самому п о р а б о т а т ь с максималистами.

После экспроприации банка в Фонарном переулке Медведь-Соколов был схвачен; вместе с ним арестовали большинство его товарищей; спустя несколько дней повесили.

А когда Рысс был арестован в Донецке, куда бежал из Петербурга (взяли его на экспроприации), он прямо сказал, что нанялся в провокаторы самолично и действительно был им, но лишь во имя конечного торжества революции: "Я вас ненавижу, пощады от меня не ждите; если даруете жизнь, я, во всяком случае, вас не пощажу, когда вырвусь на волю".

Его повесили, а Трусевич с той поры - неписаным предписанием Столыпина был отстранен от работы с особо секретной агентурой; первый шаг к отставке; с трудом удержался, задействовав все свои связи, в первую очередь главного мракобеса - министра юстиции Ивана Григорьевича Щегловитова.

...И вот сейчас, вчитываясь в документ о Дзержинском, присланный начальником варшавской охраны, Максимилиан Иванович споткнулся на "Герасиме"; что-то зацепило; сначала даже не понял что. А потом, когда в шестой уже раз пробегал слово "толстяк", опуская его без внимания, вдруг резко поднялся из-за стола, стукнул себя ладонью по лбу и прошептал:

– Господи, да это ж Герасимов с Азефом!

Через два дня, когда были подняты все агентурные дела по Дзержинскому, директор департамента полиции убедился, что "сестрою" Юзефа, скорее всего, была государственная преступница Розалия Люксембург.

Ну, держись, Герасимов, подумал он со сладостным, ликующим злорадством, держись, голубь! Отольются тебе мои слезы, ох отольются!

И вместо того чтобы объявить тревогу: коронный агент империи в опасности, близок к провалу, з а с в е ч е н человеком, славившимся среди революционеров разоблачением провокаторов, - Трусевич и пальцем не пошевелил, резолюции на записке Заварзина не поставил, рассеянно сказав адъютанту, чтобы документ отправили в архив.