Чтение онлайн

Неужели те же жандармы, которые стерегут нас, неужели же тот вахмистр, всегда любезный, с глазами с поволокой, неужели же тот предупредительный начальник, который, входя ко мне, снимает фуражку, - неужели же они, те люди, которых я вижу, могут присутствовать при этом и принимать в этом участие?! Привыкли. А как же чувствуют себя те, кто идет на виселицу? В душе поднимается страшный бунт. Неужели нет уже спасения? Сразу перейти к небытию, перестать существовать, видеть собственными глазами все приготовления и чувствовать прикосновение палача. Страшный бунт сталкивается с холодной, неизбежной необходимостью и не может с ней примириться, не может понять ее. Но в конце концов обреченный идет спокойно на смерть, чтоб все покончить и перестать терзаться.

...Я наткнулся на несколько слов, написанных на стене одним из приговоренных: "Иосиф Куницкий, арестованный вместе с женой на улице в городе Вильно 6 июня 1907 года, приговоренный в Сувалках виленским военным судом к смертной казни за убийство шпиона и за принадлежность к боевой организации литовской социал-демократии, привезенный в Варшаву 19 февраля 1908 года для приведения приговора в исполнение. Пишу 3 марта 1908 года". Почти три месяца прошло с момента объявления ему приговора до того, как им были написаны эти строки, и все это время он, вероятно, проводил в одиночестве, терзаемый жаждой жизни.

Все сидящие рядом со мной попались из-за предательства...

Теперь мне сообщают, что один выдающийся деятель ППС сделался предателем и выдал множество людей в Варшаве, Сосковце, Люблине и других городах". Друг супротив друга 1

"Директору департамента полиции

Его Превосходительству Трусевичу М. И.

Милостивый государь Максимилиан Иванович! Интересующий департамент и петербургское охранное отделение Феликс (Юзеф) Дзержинский ("Доманский", "Астроном", "Переплетчик", "Рацишевский", "Красивый", "Пан", "Дроздецкий", "Быстрый") находится в настоящее время в Десятом павильоне Варшавской цитадели, в одиночной камере, на строгом режиме; закован в ручные кандалы. Поскольку означенный Дзержинский славится в кругах социал-демократии как один из наиболее опытных конспираторов (руководил делом постановки наблюдения за лицами, подозревавшимися революционерами в сношениях с охраною), мы предприняли меры к тому, чтобы единственным каналом его возможной связи с "волей" оказался наш сотрудник. Для этой цели в Десятый павильон был направлен агент охранного отделения "Астров". Его арест объяснялся тем, что он, будучи членом ППС и человеком, близким к государственному преступнику Юзефу Пилсудскому, выступал с противуправительственными статьями в повременной печати, однако с бомбистами ППС не связан, что дает надежду на оправдание, если следователь прокуратуры решит передать его дело в судебную палату.

"Астров" получил возможность сойтись с Дзержинским во время ежедневных пятнадцатиминутных прогулок в тюремном дворике; расписание прогулок было подкорректировано комендантом цитадели таким образом, чтобы встреча "Астрова" и Дзержинского не вызвала никаких подозрений последнего.

Лишь на седьмой день знакомства, когда "Астров" сообщил, что его везут в суд, Дзержинский поинтересовался, не может ли он передать на волю весточку. "Астров" ответил, что возможен обыск; "боюсь оказаться невольным соучастником провала ваших товарищей, если жандармы найдут послание". На что Дзержинский сказал: "Это письмо не товарищам, а моей сестре; хочется написать правду о том, как мы здесь живем; вы же знаете, что даже письма родным цензурируются, и все, что не устраивает палачей, вычеркивается черной тушью".
– "Хорошо, я подумаю", - ответил "Астров", ибо был проинструктирован полковником Иваненко, что с Дзержинским необходима игра; слишком быстрое согласие может лишь насторожить его, как и чересчур резкий отказ.

К вопросу о переброске письма на волю Дзержинский более не возвращался. Накануне "поездки на суд" означенный "Астров" сказал "товарищу по борьбе", что он готов рискнуть, но письмо должно быть написано так, чтобы в случае его, "Астрова", обыска никто не понял, от кого весточка и кому направлена, ибо такого рода поступок наказуется - по тюремному расписанию о порядках заключением в карцер.

Дзержинский пообещал быть предельно осторожным, пошутив при этом, что в карцерах он провел много месяцев, "привык, словно к таинству исповеди; в казематах думается особенно хорошо; сытость враг мысли; великая литература скорби, бунта, бури и натиска рождалась именно тогда, когда творцы были лишены комфорта, необходимого для защиты эволюционного развития".

На вопрос "Астрова", как ему узнать того, кому нужно передать письмо, Дзержинский ответил, что передавать не надо - следует всего лишь обронить папироску, в которую закатана весточка, у входа в суд, когда создастся обычная в таких ситуациях толчея; сестра будет предупреждена, поднимет.

Из этого я сделал вывод, что Дзержинский уже обладает каналом связи, по которому он поддерживает контакт с "волей".

Получив "папироску", "Астров" передал ее нам; была сделана копия с письма Дзержинского "сестре", затем "папироску" вернули нашему сотруднику.

За "Астровым", когда его "везли" в Судебную палату, было поставлено тщательное наблюдение; он сделал все, как и предписывал Дзержинский, однако филерам - что весьма странно и мистериозно - не удалось установить личность человека, поднявшего "папироску".

Следствие по этому поводу ведется.

Прилагаю копию текста письма Дзержинского "сестре". "Дорогая, когда я последний раз тебя видел, ты обещала узнать все, что можно, о толстяке [Азеф. (Примеч. авт.)].

Судьба нашего толстого любимца так тревожит меня! Ведь его невинные шалости могут принести беду десяткам окружающих его юношей... Не пугай его, не вздумай говорить с ним, взывая к здравому смыслу: шалуны [провокаторы. (Примеч. авт.)], ступив раз на стезю забубенной жизни, вспять вернуться не могут. Если бы ты написала мне что-то о нем, я бы, возможно, - посоветовавшись с моими соседями по несчастью, людьми высоко интеллигентными и многознающими, - мог дать тебе какой-то совет даже из этого ужасного, сырого, уничтожающего человека каземата... Думаю, что ты уже получила ответ от Влодека [В.Л.Бурцев, охотник за провокаторами. (Примеч. авт.)], он подобен лекарю, знает исток и пересеченность всех недугов. Можешь сослаться на меня, хотя, думаю, моя фамилия ему не очень-то понравится, ибо он всегда враждовал с моими друзьями... Пошли ему фотографию дяди Герасима [А.В.Герасимов, начальник петербургской охраны. (Примеч. авт.)], нашего кучера. Я бы тоже хотел получить фотографию дяди Герасима, чтобы затем отправить ее Анджею [А.Е.Турчанинов, быв. чиновник варшавской охраны, перешедший к революционерам. (Прим. авт.)].

И пожалуйста, не страшись за меня. Несмотря на ужасные условия в Десятом павильоне, я чувствую себя неплохо, ибо знаю, что обвинять меня не в чем. Судить за идею? Возможно ли такое в двадцатом веке?! Хотя в нашей империи возможно все. Но это ненадолго. Все трещит и рушится, дни террора сочтены, так или иначе. Мысль бессмертна - в отличие от плоти.

Целую тебя, моя бесценная сестрица [Р. Люксембург. (Примеч. авт.)], целуй братьев и деток.

Береги себя, мой верный и нежный друг.

Ты всегда в моем сердце.

Твой Юзеф".

Не правда ли, милостивый государь Нил Петрович, на первый взгляд это письмо не представляет следственного интереса? Однако, вчитываясь в него, я подумал, отчего Дзержинский подписывает письмо сестре, примерной католичке из вполне консервативной семьи, относящейся к преступной деятельности брата с осуждением, своим революционным псевдонимом?

Оперативная работа, проведенная со знакомыми Альдоны Эдмундовны Дзержинской-Булгак, подтвердила, что ей совершенно неизвестны псевдонимы брата, под которыми тот скрывался в подполье.

Мы продолжаем расследование, но я считаю целесообразным уже сейчас, не дожидаясь более полных результатов, проинформировать Вас о произошедшем, полагая, что "толстяк" и "Герасим" вполне могут принадлежать к числу особо опасных преступников, как и некая "сестра Юзефа".

Вашего превосходительства покорный слуга

полковник 3аварзин".

Отправив это письмо, Павел Павлович Заварзин, начальник варшавской охранки, не мог предположить, какую реакцию оно вызовет в Петербурге, оказавшись на столе директора департамента полиции Максимилиана Ивановича Трусевича.