Чтение онлайн

— Сердце мое… Заперто… Ключ.

Потом ты вновь закрыл глаза и потерял сознание.

Я не представляла, что ты хотел сказать, но почему-то еще больше уверилась, что именно мне предназначено тебе помочь. Монахиням не свойственно верить в такие вещи, в то, что сердце человеческое может быть заперто, особенно если человек вот-вот появится у Небесных врат — или, хоть я не желала в это верить, у врат Ада. Не стоит обольщаться относительно загробной жизни, уготованной наемникам.

Я провела подле тебя всю ночь, смывая мутную сукровицу с груди. Я старалась прикасаться к тебе со всею осторожностью, но плоть всякий раз вздрагивала. Однако, сколь бы остро не отзывалась во мне твоя боль, я точно знала, впервые в жизни, что Энгельталь — то самое место, где мне нужно быть. Отсутствие мистических видений, неспособность понять Предвечное — все теперь стало неважно.

На следующее утро, возвращаясь в келью, я встретила Гертруду. Она фальшиво-сладким голосом поинтересовалась, когда же у меня «найдется несколько минут оставить этого убийцу» и вновь вернуться к своим обязанностям в скриптории, чтобы продолжить трудиться для Господа. Я объяснила, что матушка Кристина специально попросила меня помочь ухаживать за обожженным больным и это главная моя обязанность на данный момент. И как бы невзначай обмолвилась: дескать, матушка Кристина считает меня исключительно хорошо подготовленной и способной отыскать любую информацию у нас в скриптории. Лицо Гертруды исказилось внезапным гневом, но лишь на миг. Она справилась с собой и выдавила:

— Матушка Кристина удивительно добра, если уделяет столько ресурсов для помощи этому человеку. Впрочем, мне кажется, мудро было бы вспомнить, что помочь солдату по силам только Богу. И уж никак не девчонке, подброшенной к воротам монастыря.

Еще никогда Гертруда не говорила со мной так грубо. Я поразилась, но, конечно же, заверила ее в абсолютной ее правоте. И все равно добавила, что должна идти молиться и немного поспать — просто на случай, если Господу будет угодно наградить подкидыша вроде меня способностью помочь нуждающемуся в помощи человеку.

Ближе к вечеру вернувшись в лазарет, я обнаружила, что в мое отсутствие тебе пришлось очень плохо. Ты что-то бессвязно бормотал и метался в агонии. Подле тебя находились матушка Кристина и отец Сандер, советовались с медсестрами, но никто не знал, как быть дальше.

И тут вдруг ты поднял руку и указал на меня. Бессвязного бормотания как не бывало, ты отчетливо воскликнул:

— Вот эта!

Все изумились. Не считая шепота, который слышала только я, то были первые понятные слова, что ты произнес. В комнате повисла очень напряженная пауза, а потом ты добавил:

— Мне было видение.

Монахини разинули рты, а матушка Кристина громко взмолилась о Божественном наставлении. Солдату было видение! Какое же таинственное и чудесное место наш Энгельталь! Однако я тебе не поверила. Подумала, что хоть ты совсем недавно появился в монастыре, но уже каким-то образом сумел узнать: единственной имевшей здесь хождение валютой считаются небесные откровения.

Матушка Кристина нерешительно шагнула к тебе.

— Какое видение?

Ты снова показал на меня и прошептал:

— Бог говорит, она меня излечит.

Матушка Кристина вцепилась в руку отца Сандера.

— Вы уверены?

Ты едва заметно кивнул и прикрыл глаза, совсем как монахини, изображающие глубокие раздумья.

Медсестры всплеснули руками в священном ужасе и почтительно пали на колени, а отец Сандер и матушка Кристина отошли в угол комнаты и стали шептаться. Вскоре матушка Кристина взяла меня за руки.

— Это чрезвычайно странно, сестра Марианн. Впрочем, мы должны принять его слова на веру. Разве я когда-то сомневалась, что в тебе есть нечто большее, чем видимо взору?

Быть может, матушка Кристина, благослови ее душу, предвкушала новую чудесную главу в хрониках Энгельталя. Имела ли я право ее разочаровать? Я кивнула; хотя мантия «избранной целительницы» была тяжким грузом для такой ничем не примечательной сестры, во благо монастыря я взвалю на себя эту тяжесть. За спиной матушки Кристины ты, кажется, снова лишился чувств, но прежде на губах твоих мелькнула улыбка.

После того как тебе было видение, монахини позволили мне самой решать, как тебя лечить. Без сомнения, не желали замарать божественное исцеление своими суетными ошибками. Я обмыла твои раны чистой водой и сменила бинты, а еще стала срезать поврежденную кожу, хотя остальные протестовали, пока я не напомнила им о явленном тебе откровении. То ли монахини сами боялись взяться за такое дело, то ли верили, что мы не вправе осквернять плоть, созданную Господом, — в любом случае они всегда выходили вон, когда я начинала процедуру.

Не знаю, отчего я решила, что так будет правильно. С самого рождения в меня была заложена уверенность, что нужно отделять плохое от хорошего, и теперь я, наверное, просто стала воплощать эту идею в жизнь в самом буквальном смысле. Не знаю также, почему ты разрешил мне тебя резать, но это было именно так. Ты кричал и каждые несколько минут терял сознание, однако ни разу не потребовал, чтоб я убрала нож. Мужество твое меня поражало.

В ту первую неделю ты все время лежал в бреду. На седьмой день жар унялся и ты впервые начал осознанно воспринимать окружающий мир. Я промокала пот у тебя на лбу, а ты открыл глаза и принялся тихонько петь.

И какая разница, что в середине песни ты закашлялся! Само по себе пение из уст выздоравливающего было прекраснее любых псалмов, исполняемых монахинями во славу Господа!

По всему Энгельталю разнесся слух о том, что ты очнулся.

— Настоящее чудо случилось от рук сестры Марианн!

Мне казалось, здравый смысл возобладает, однако с целым монастырем возрадовавшихся монахинь не поспоришь. Даже Гертруда и Аглетрудис перестали нашептывать матушке Кристине, что я должна вернуться к обязанностям в скриптории. Какой уж тут спор!

— Говоришь, я пел, обожженный? И о чем же была песня?

— Как странно — ты забыл родной язык, — протянула Марианн Энгел. — «Я твой, а ты моя, не сомневайся в этом; я запер тебя в своем сердце и ключ далеко запрятал, ты будешь внутри — навсегда». Это старая баллада о любви.