Чтение онлайн

— Послушайте, Додо, — сказал он. — Как вы насчет возвращения в Англию? Я мог бы проводить туда вас и Бит, я еду во вторник.

— Хорошо, если хотите, — так же равнодушно ответила Додо.

Монти снова вздохнул.

— Значит, решено, мы едем во вторник.

Он подошел к окну.

— Бит ушла куда-нибудь? — спросил он.

— Не знаю.

— Не будете же вы всегда так сторониться ее? — заметил Монти. — Девочка виновата в смерти Маркуса не больше, чем грум или я. Вы должны быть снисходительны к ней.

— Снисходительна… — с невыразимой горечью в голосе повторила Додо. — А жизнь была ко мне снисходительна, когда забрала Маркуса? Можно ли назвать снисходительным со стороны судьбы то, что у меня отняли всю радость, разбили всю жизнь — в течение одной минуты, и без всякой причины. Я не обвиняю Сильвию, она просто не существует для меня. Я не хочу ее видеть, потому что она слишком напоминает мне Маркуса.

— Все это так, Додо, но вам ведь придется жить с ней и быть постоянно вместе, когда мы вернемся в Англию, — резко заявил Монти.

Он глубоко затянулся сигарой; больше всего на свете Монти хотел, чтобы ему предоставили право увезти Бит с собой; но, черт возьми, должна же женщина иметь хоть какие-нибудь материнские чувства. А девочка выглядит такой несчастной.

— Бит совершенно убита всем происшедшим, — добавил он, не обращая внимания на тон Додо. Она презрительно усмехнулась и насмешливо сказала:

— Бит! Ей всего восемнадцать лет, и у нее еще вся жизнь впереди. Со смертью Маркуса она лишилась друга, которого очень любила, я же лишилась всего — света, радости и покоя; каждый час моего существования полон мрака и отчаяния. Знаете, Монти, — с жаром продолжала она, — нет ни одной минуты, когда бы я не думала о Маркусе, не вспоминала бы всех мелочей, связанных с ним. Я так ясно помню, как он приглаживал щеткой волосы; я слышала звук его голоса, когда он входил ко мне; смех, доносящийся из соседней комнаты; я чувствую прикосновение его руки к моей; запах сандалового мыла, которое он так любил. Открыв ящик его туалетного стола, я нахожу его носовой платок или коробку его любимых папирос — и каждая из этих незначительных вещей, как острый нож, вонзается в мое сердце и ранит, и терзает его без конца.

— Я понимаю, как все это тяжело для вас, — с трудом произнес Монти; эта страстная печаль обезоруживала и, в то же время, странным образом обижала его. Он заплатил все долги Маркуса, устроил все дела Додо, а она даже не нашла нужным поблагодарить его за это, несмотря на то, что он выложил все из своего собственного кармана. Монти не жалел денег, хотя отлично знал, что нет никакой надежды получить их обратно; но это его мало беспокоило — он просто констатировал факт. При мысли о Бит это чувство обиды обострилось. Девочка выглядела совсем больной и разбитой.

Монти пошел ее искать. Бит лежала в гостиной на диване, уставившись невидящим взором в пространство.

— Поедем немного покататься, мой «Роллс» здесь, — предложил Монти. — Для вас это будет очень полезно, деточка, вам необходимо подышать свежим воздухом.

— Спасибо, мне не хочется! — ответила Сильвия.

Монти, охваченный беспокойством, стал нервно ходить из угла в угол. Будет огромным облегчением для них всех, когда они, наконец, уедут отсюда.

— Мы во вторник выезжаем в Англию, — сообщил он девушке. — Ваша мать согласилась на это.

— В самом деле? — рассеянно спросила Сильвия.

Монти подошел к дивану и тяжело опустился на него, аккуратно подтянув свои отлично сшитые фланелевые брюки.

— Послушайте, деточка, я совершенно не могу видеть вас такой. Постарайтесь хоть немного взять себя в руки. Нельзя так убиваться. Может быть, вам что-нибудь нужно? — Его голос понизился до шепота. — Позвольте мне, вашему старому другу, помочь вам.

Он осторожно обнял ее и, прижав ее к себе, почувствовал, как сильно она похудела. Сильвия не шевельнулась и ничего не сказала.

Внезапно, словно ребенок, обессиленный своим горем, она повернулась к нему и, прижавшись лицом к его широкому плечу, всхлипнула:

— Ах, Монти, я так несчастна, так несчастна!

Что-то дрогнуло в покрасневшем лице Монти, склоненном к ее светлой головке; в его глазах промелькнуло выражение необычайной нежности, которое странным образом облагородило весь его облик.

— Вот так лучше, деточка! — сказал он, ласково утешая ее, как мать свое дитя. — Поплачьте, милая, вам станет легче. Помните, деточка, что я всегда готов помочь вам и заботиться о вас, я не оставлю вас, дорогая!

Сильвия продолжала горько и безнадежно рыдать, спрятав лицо на груди у Монти и нервно комкая отвороты его пиджака. Он сидел, не шевелясь, боясь каким-нибудь неуместным жестом спугнуть доверчивость Сильвии и как бы ревниво охраняя так неожиданно возникшую минутную близость с ней, которая наполнила его трепетом.

Вдруг, сквозь тонкий шелк рубашки, Монти почувствовал горячие слезы Сильвии. Краска сбежала с его лица, оно сразу постарело, осунулось и приобрело серьезное выражение. Он стал машинально раскачиваться, тихонько убаюкивая Сильвию, преисполненный бесконечной любви и жалости к ней. Всю свою жизнь он терпеть не мог женских слез, они всегда выводили его из себя, и он чувствовал себя дураком, если в его присутствии женщина начинала плакать. Все же обворожительные леди, которые рассчитывали добиться от Монти чего-нибудь слезами, с грустью должны были признать всю несостоятельность этого способа.

— Я люблю видеть вокруг себя веселые лица, — раздраженно говорил он в таких случаях. — Ради всего святого, перестаньте, неужели вы не можете это сделать?

Но слезы Сильвии, которая так горько рыдала у него на груди, казались ему самым сладостным и, вместе с тем, самым печальным из всего, что ему приходилось переживать.

Он окинул взглядом гостиную — нет, эта обстановка определенно не подходит Сильвии. Теперь, когда нигде не было видно следов заботливости Додо, комната, обставленная с низкопробною роскошью, выглядела мрачной и унылой. У Додо был талант создавать повсюду, где бы она ни находилась, необыкновенно уютную обстановку, полную комфорта и покоя.

Сейчас в комнате не было цветов; подушки, которые Додо обычно разбрасывала повсюду, были аккуратно взбиты и разложены в строгом порядке; стол, заваленный бумагами, напоминал газетный киоск.

Монти вспомнил свою квартиру на Пэл-Мэл-стрит: большие светлые комнаты; такие глубокие и удобные кресла, что в них свободно можно было улечься; свою «клетушку» — так он называл виллу в Ньюмаркете, построенную знаменитым архитектором; внутри ее был выдержан старинный стиль — низкие потолки с дубовыми балками, а стены обиты панелями резного дерева; хотя в доме совершенно отсутствовала бьющая в глаза модная роскошь, он был обставлен и оборудован с необычайным комфортом.