Чтение онлайн

Каждый месяц, меча гром и молнии, Фернанда посылала этому польскому джентльмену чек на крупную сумму и приказывала ему, умоляла его дать ей свободу.

И каждый раз Борис Сниевский очень вежливо отвечал ей, что ни за что не согласится на это, потому что единственное, чем он может ей мстить за то, что она вышла за него замуж, — это отказом дать свободу.

Кроме всего этого, князь Рамальди не имел ни малейшего желания жениться на Фернанде, о чем она была так же отлично осведомлена, как и он сам; это, однако, совершенно не повлияло на их очень нежные отношения.

После обеда Сильвия прошла в изумительно обставленную комнату, предназначенную для гостей. Чтобы создать иллюзию летнего дня, стены и потолок были окрашены в золотистый цвет, а в каждом углу стояло какое-нибудь цветущее растение. В этот вечер в одном углу благоухал куст алых роз, в другом — белая сирень, в третьем — огромная прекрасно подобранная корзина.

Кровать была отделана перламутром; на мягком атласном одеяле бледно-розового цвета вышиты ветки вистерии. Чтобы не нарушить картины летнего полдня, в комнате не было ни туалетного стола, ни умывальника. Дверь, похожая на полосу зеленеющего луга, усеянного лютиками, вела в маленькую ванную, где находились шкаф и туалетный стол.

Однако в комнате, олицетворявшей собой летний день, находилось большое трюмо в золоченой раме с канделябрами по бокам, в которых по вечерам зажигали свечи. На позолоченном столике, покрытом кружевной скатертью тончайшей работы, стояла золотая чаша с чайными розами; покрывало на диване было вышито мимозами, а на золотистом паркете разбросаны голубые и розовые ковры.

Простыни на кровати были из нежной легкой ткани, а наволочки на огромных подушках — из бледно-розового шелка.

Сильвия разделась и накинула на себя скромную ночную рубашку из белого батиста. Она чувствовала себя совершенно не к месту в этой пышной и чуждой ей обстановке и еще более одинокой, чем в Каннах.

Она лежала без сна, прислушиваясь к глухому шуму ночного Парижа; к ней доносились гудки автомобильных рожков, шум проезжающих моторов, хриплые выкрики нищих, которые толпились у входа в огромный дансинг, находившийся поблизости.

Сильвия, напряженно вглядываясь в мягкую темноту ночи, с горечью подумала о тех людях, которые сейчас наполняют зал дансинга. Как им, должно быть, весело! Они счастливы там друг с другом, а потом уйдут оттуда, тоже не одни, вернутся к себе домой… У всех был свой дом, близкие, только у нее никого и ничего не было…

Что же делать? Теперь ей было ясно, что для нее нет больше места в жизни Фернанды, она понимала, что будет ей в тягость. Она села на кровати и, обняв руками колени, в отчаянии устремила свой взор на голубое небо, озаренное слабым отблеском бесчисленных огней Парижа… Что ей делать?

Мать не выносит ее присутствия; она никогда не была с ней нежна, как другие матери; правда, всегда весела и остроумна, но совершенно чужда ей; ее другом был отец. К нему она всегда обращалась за советом или помощью. Несмотря на то, что он проводил с ней очень мало времени, она всегда могла рассчитывать на его поддержку.

Ее сердце сжалось от острой боли: она вспомнила красивое лицо, его почти всегда смеющиеся глаза, высокую стройную фигуру — как она гордилась его изяществом! — его приятный, ласкающий голос: «Бит, алло, детка, где ты? Вставай скорей и пойдем купаться, это полезно для цвета лица!»… И она в одно мгновение вскакивала с постели и, надев купальный костюм, спешила на пляж, где Маркус уже ждал ее. Держась за руки, они вместе входили в море.

Маркус научил ее плавать, когда она была еще совсем маленькой. Она отлично помнила, как он совершенно серьезно говорил: «Не надо бояться, дорогая, посмотри — вот этот краб не больше твоего пальчика, однако он идет в море, даже не дрогнув».

Сильвия, тогда еще малютка четырех лет, с уважением и восхищением, смешанным со страхом, следила за крохотным крабом, барахтавшимся на песке.

— Видишь, какой он храбрый, — сказал Маркус и, посадив ее к себе на плечо, понес в море.

Зачем на свете происходят такие ужасные вещи, как этот трагический случай?

Они были все вместе, живые и веселые, а минуту спустя Маркус был уже мертв, его смерть наполнила ужасом каждый последующий день ее жизни.

Где-то часы пробили два: эти звуки мягко, но гулко прокатились над Парижем.

Два часа. Сильвия снова откинулась на подушки и попробовала заснуть; она задремала, но ее разбудил громкий смех Фернанды; вслед за тем послышался голос Манелиты и, ей в ответ, целый хор возгласов. Немного погодя кто-то начал играть, и мужской голос запел по-английски. Слова романса долетели до Сильвии: «Страна молчания, где яблони в цвету и обрызганный росою виноград озарены мерцанием бледных звезд, — вот где страна наших грез».

У певца был очень красивый голос, и он пел с мечтательным выражением, словно его мысли уносились в ту страну, где мерцали бледные звезды.

Красота этих слов, музыка и всегда очаровывающая задумчивая тишина ночи окончательно сломили мужество Сильвии. Ее охватило чувство такого острого одиночества, что показалось, будто она находится в изгнании и сквозь туманную завесу видит ту страну света, в которой жила до сих пор. Ей показалось, что она стоит на краю бездонной пропасти и что радость жизни никогда уже не вернется к ней.

До этой минуты в глубине ее души еще теплилась надежда на то, что Родди напишет ей или как-нибудь иначе даст знать о себе. В этот час рассвета, когда заря пронизала своими лучами нависшие на небе тучи — она от этой надежды отказалась.

— Ты останешься дома или пойдешь с Марией в кино? — Фернанда задавала Сильвии этот вопрос каждый вечер, слегка варьируя его, и каждый раз Сильвия отвечала:

— Спасибо, я лучше останусь. Не беспокойтесь…

Она почти не видела Фернанды и старалась как можно реже попадаться ей на глаза, когда та бывала дома. Фернанда всегда была мила с ней, но это не прежняя Фернанда, которая разделяла с ней свой досуг в те давно прошедшие счастливые дни.