Город грехов
Шрифт:
Когда тетя умерла, мальчик узнал о справедливости бога. Смерть тети была возмездием. Тетя изменяла своему мужу.
«Но почему бог наказывает столь кошмарно, обнажая весь ужас справедливости?..» — размышлял мальчик.
Иногда бог представлялся мальчику женщиной, похожей на мать. Она появлялась роскошная и радостная среди ночи, и обитатели темноты восторженно встречали ее.
В 13 лет писатель испытал любовь, стремящуюся к зачатию.
Дядя давно заметил склонность племянника к призрачно-кошмарному искажению реальности.
— Твои рассказы с привидениями и всякой жутью просто нелепы… — говорил он. — И они свидетельствуют о твоем вполне последовательном безумии… даже не знаю, что еще сказать по этому поводу…
В некоторых историях мальчик в мельчайших подробностях, ничуть не сдерживаясь соображениями приличия, расписывал сцены любви.
Мальчику нравилась немка, пианистка. Он звал ее, и она являлась и вела его без всякой дороги. Мальчик доверял ей и шел за ней, сам точно не зная куда и зачем. Казалось ему, что она даже земли не касалась ногами. Иногда она оборачивалась и смеялась.
Прочитав один из рассказов мальчика, дядя решил познакомить его с кем-нибудь из писателей.
«Но с кем?.. — размышлял дядя. — Из тех, кого я знаю, все плохо кончили… есть один живой… сидит на паперти у руин женского монастыря, протягивает руку и читает чужие стихи… как-то, увидев меня, притворился безумным, завопил, размахивая руками: «Подайте проклятому поэту…» — Говорят, он пострадал из-за жены… я предложил ему свои услуги… поэт отказался, сказал, давай поговорим лучше об идеях… каждый поэт должен философствовать, но ведет ли философия к счастливой жизни?.. поможет ли она преодолеть страх смерти?.. помню, поговорив с поэтом, я решил серьезно поговорить с племянником, чтобы он не повторил судьбу этого проклятого поэта…»
— Хочу сказать тебе кое-что… — так начал дядя этот разговор, который продолжился и на другой день, несмотря на многие перерывы, отступления, побочные вопросы и повторения, и закончился к вечеру третьего дня.
«Может быть, из этого разговора будет какая-либо польза…» — размышлял дядя, когда из темноты раздался голос:
— Вряд ли…
— Я вас знаю?.. — дядя близоруко сощурился.
— Вспомните события на Болотной площади… но прежде чем описывать эти события, возвращусь несколько назад, чтобы все было более понятным и более очевидным…
Незнакомец говорил, а дядя мрачнел.
— Все я сказал тебе… поразмысли об этом… кстати, твоего знакомого, написавшего на тебя донос, бог молнией обуглил…
«Странно все это… — размышлял дядя, когда незнакомец исчез в складках темноты. — Кто он этот незнакомец?.. у меня мрачные предчувствия… что-то ужасное вторгается в мою жизнь… что-то злобное и темное нависло и вот-вот готово обрушиться…»
Ночью дядю мучали кошмары. Он проснулся, едва дыша, в глазах рябило. Он позвал племянника, отдал распоряжения и приготовился к аресту…
«Смутное было время… — размышлял писатель, блуждая по комнате и населяя пустоту видениями и призраками из прошлого. — Теперь и я чувствую враждебное проникновение этой темной зловещей силы, стремящейся меня погубить… и не только меня, но и город…» — Писатель остановился у окна. Он смотрел на город и чувствовал, как в груди поднимается тоска по тем временам и тем людям с изувеченными манерами и порочным культом, которые испытали всю возможную горечь жизни и весь ужас смерти.
Писатель редко видел дядю, вероятно, он был очень занят своей должностью в театре.
Дом дяди представлялся ему огромным, с заброшенными комнатами, лабиринтами коридоров, затянутых паутиной, тяжелыми гардинами на окнах, траченными молью. В блужданиях по дому писателя сопровождали странные тени, по всей видимости, бывшие жильцы.
Как-то блуждая по дому, писатель услышал голоса. Он затаился за гардинами, стоял и размышлял:
«Кажется, это немка, пианистка… но она не настоящая немка, акцент ее выдает…»
В щель между гардинами писатель видел лишь смутное отражение женщины в старом венецианском зеркале с пятнами отслоившейся амальгамы.
Женщина была высокая, стройная, волосы рыжие с завитками как у гиацинта.
«Выглядит целомудренно, пожалуй, даже слишком целомудренно… волосы как у матери на портрете… как будто огонь в них горит и не жжет…»
Когда в комнате воцарилась тишина, писатель вышел из своего убежища.
Ни немки, ни дяди в комнате не было…
Писатель лег на кушетку и не заметил, как заснул и тут же проснулся. Он лежал и вспоминал сон, в котором он после долгого слепого падения в бездну очутился на небе.
«Где я?..» — писатель огляделся и заставил себя встать.
Внизу, кутаясь в зыбком мареве, лежал город похожий на некое чешуйчатое чудовище с крыльями, уползающее в море.
Ощупью, как слепой, писатель сделал несколько шагов и обнаружил проем. Еще несколько шагов и он очутился в комнате, залитой каким-то странным подводным светом. Комната зарастала виноградной лозой, по стенам карабкался плющ, из темноты за ним следили глаза совы, горящие холодным светом.
Писатель стоял и смотрел на происходящее как завороженный.
Неожиданно из темноты вышли дядя и немка в странном одеянии.
Писатель хотел рассмеяться, но забыл о смехе, услышав голос немки.
«Из ее темной речи, состоящей из стихов и прозы, я понял только, что эта ее жизнь не подлинная и недолжная…»
Днем немка преподавала музыку в школе. Многие упрекали ее в холодности и излишней серьезности. А ночью она была богиней вина, оргий и превращений. И дядю, этого вечного холостяка, она превращала в страстного любовника. Он освобождался от запретов и условностей и делал то, что не хотел делать, но делал. И это не было безумием или манией.