Чтение онлайн

На этом фоне я работал с нашей новой соцработницей, энергичной матроной из Ар Гило, устраивая Ришу в интернат для слепых. Надо было собрать кучу справок, пройти несколько собеседований. Еще в начале года Малка сделала мне бумажку на официальном бланке агентства, что я вроде как опекун своих младших. До сих пор врачам и полиции хватало этой бумажки. Когда до них доходило, что они будут иметь дело со мной, а не типичным жителем Меа Шеарим, они вздыхали с видимым облегчением. Но интернат требовал подписи официального опекуна, отца или матери. Я без колебаний подделывал мамину подпись. На фоне остальных моих грехов это не выглядело так ужасно. Кроме того, Ришу надо было подготовить к этому важному изменению в ее жизни. В последние два года кто-то из нас всегда был с ней рядом. Не я, так Бина, не Бина так Моше-Довид, не он, так мама. Ее вселенная сузилась до комнаты, кухни и туалета. Даже здоровые дети харедим отстают от общеизраильской школьной программы, а что взять с инвалида. Ей было одиннадцать лет, а она не знала таблицы умножения, не умела читать без огласовок, ни разу не находилась в одном помещении с компьютером. Накануне нового года соцработница позвонила мне с радостными новостями. Опять же после осенних праздников Ришу ждут в интернате.

Дни трепета между новым годом и Йом-Кипуром [117] не помешали нашим соседям травить нас с прежним энтузиазмом. Бине тоже доставалось. Но те, кто думал ее запугать, получили обратный результат. Она перестала горбиться и стесняться, ходила подняв шею и “обольщая взорами” [118] , серебряные йеменские серьги качались в такт шагам. Весной ей исполнилось шестнадцать, и пока я два месяца отсутствовал дома, она из девочки превратилась в статную белолицую красавицу вроде Хиллари, только глаза серые и волосы темные. Каким бы я не был усталым, как бы не было нам всем тяжело, я каждый день находил повод сказать Бине, что она сокровище и подарок. Осознав это, она точно не согласится ни на одного из этих недоумков, привязанных к отцовской капоте и материнскому фартуку. К моему удивлению, с ней продолжала дружить Фейга из квартиры напротив. Ну до чего приятно видеть, что даже в этом сумасшедшем доме все-таки есть люди, не забывшие пользоваться собственным разумом.

Из-за всех этих дел я очень уставал, но боялся идти спать. Хевронские сны отошли куда-то в глубь подсознания, а их сменили другие, от которых не хотелось просыпаться. Мне снилась Малка – живая, соблазнительная, ласковая, в своих шелково-кружевных тряпочках Made in China. Я держал в своей ладони ее маленькую ножку и слышал ее заливистый смех. От этих снов я просыпался злой, напряженный, ненавидящий весь мир за то, что в нем уже нет Малки, а значит, для меня никогда не будет радости. Только долг и обязанности. Но сон, приснившийся мне сразу после Йом-Кипура, был совсем другого свойства. Я стоял под хупой, а два старика вели мне женщину с закрытым лицом. Маленьким ростом и изяществом она была похожа на Малку, но я не обольщался. В одном из стариков я узнал зейде Рувена. Другой был в русской крестьянской одежде, со скуластым лицом и узкими глазами. Кореец. Зейде Рувен буквально толкнул женщину ко мне и она бы упала, если бы я ее не подхватил. Но я медлил поднять покрывало, боясь обнаружить там незнакомое лицо или полуразложившийся труп. Тогда зейде Рувен посмотрел на меня и медленно сказал: “Её среди нас нет”, а старый кореец кивнул с серьезным и торжественными лицом, как будто всю жизнь только и делал, что общался на идиш. Они повернулись ко мне спиной и растворились в тумане. Я поднял покрывало и увидел Малку, живую и здоровую. Она улыбнулась мне нетипичной для нее робкой, почти умоляющей улыбкой, но это была она.

Что могло означать “ее среди нас нет”? Нет среди умерших? Последний раз зейде Рувен снился мне в год побега, шесть лет назад. Почему он явился мне именно сейчас? Ладно, никуда меня эта мистика не приведет. Просто после дня поста на эротические сны сил не хватило, вот и лезет в голову всякое потусторонее. Все-таки Нотэ умнее меня, когда речь идет о человеческой психике, и лучше понимает наши безумные нравы. Он как в воду глядел, когда уверял меня, что у него будет шанс назвать своего растлителя растлителем перед всей общиной. Эти идиоты вызвали его на заседание бейт-дина по обвинению в клевете на Мандельбаума и обращении к сионистским властям. Пашквили [119] на эту тему были расклеены по всему району, а один прилепили к двери нашей квартиры. Накануне вечером мы втроем долго совещались, выработали линию поведения и план действий. Потом пошли спать. Среди ночи я проснулся, как от толчка. Нотэ не было на месте, дверь в ванную была заперта, свет включен. Неужели он опять за старое? Неужели он испугался, не выдержал и стоит над раковиной, окунув в теплую воду разрезанные руки и жизнь уходит из него? Я метнулся в кладовую, достал молоток и стамеску и с двух ударов выбил из двери хлипкий замок. Нотэ оглянулся на меня. Кровь струилась у него по лицу, огромный кухонный нож твердо зажат в правой руке. Спокойный взгляд человека, уверенного в собственной правоте. Он просто отрезал себе пейсы, так же как я шесть лет назад.

– Сказано, “Сделай себе учителя и удались от сомнения” [120] . Теперь я понял, почему нам это каждый день повторяют. Человека, который сомневается, не уговоришь, что грех – это мицва. Если завтра они меня отлучат, то они опоздали. Я уже хилони.

Я перевел дыхание. Приехали. Благословен Ты, Господь, Бог наш, Царь Вселенной, распрямляющий согбенных.

– Это очень хорошо, что ты хилони. Но это не повод выглядеть, как чучело. Дай я тебе виски подровняю.

Я навел порядок в ванной и мы переместились в комнату, где он спал один с тех пор как вернулся от Офиры.

– Тебе нужно новое имя.

– Почему?

– Потому что каждый раз, слыша свое старое имя, ты будешь вспоминать, что ты когда-то был жертвой, безответным объектом для травли. Сегодня ты заново родился. Сегодня родился человек, который будет служить в элитной части, получит университетское образование, человек, которого будут любить жена и дети и уважать друзья и коллеги. Этому человеку нужно дать имя.

– Натан.

Это Розмари его так зовет. Натан.

– А ты почему имя не сменил?

– Во-первых, потому что я никогда не был жертвой. А во-вторых потому, что мне его зейде Рувен выбрал. Жалко, что ты его не застал.

– Жалко.

– Спи. Я останусь, пока ты не уснешь.

Да, я никогда не был жертвой, зато вокруг меня жертв навалом. Может быть, у кого-то получается иначе. Я таких не встречал.

Я думал, что дело ограничится только отлучением от общины и не особо переживал. На разбирательство явилась вся йешива, неженатые и молодые. Их специально позвали, чтобы раздавить Натана окончательно. Они безропотно скушали всю ложь, которую им скормили, и никто не задал себе вопроса: зачем Натану это надо? Зачем ему рисковать гневом отца и отлучением от общины, не говоря уже о почти ежедневных побоях? Выставить у двери охрану они тоже не догадались, я беспрепятственно зашел в большое квадратное помещение в полуподвальном этаже и аккуратно пристроился за одной из колонн. Оттуда мне все было видно и слышно, как, наверное, и Бине с женского балкона. Все утро я провел на стройке за изготовлением самодельных дымовых шашек. Раньше заниматься этим никогда не приходилось, и только милостью Сверху я могу объяснить, что эта смесь не взорвалась у меня в руках. Я же не энтузиаст-умелец из Газы с их многолетней практикой.

Мандельбаум сидел в крайнем кресле в свидетельском ряду с видом невинно оклеветанного праведника. Отца не было, не в силах пережить это позорище, он уехал в Бней-Брак. На месте, которое в судебной коллегии отец обычно занимал, сидел Мандельбаум-старший. Это так они исполняют заповедь Торы о справедливом беспристрастном суде? Натан же практически сирота, отцу на всех на нас кроме Залмана наплевать. Практически сирота, но не совсем. У него есть мы с Биной.

– Ты обратился к сионистским властям.

– Гева-а-алд! – закричала толпа, прежде чем Натан успел рот раскрыть.

– Ты отрицал главенство Всевышнего и его Тору.

– Гева-а-алд!

– Ты опозорил обшину!

– Раша! Херем! Мосер! [121]

– Может быть, ты все-таки извинишься перед человеком, которого ты оклеветал?

– Я ни на кого не клеветал, – тихо, но четко ответил Натан на иврите. – Все, что я сказал в полиции, правда. Я готов это здесь повторить.

Трое членов суда нагнулись друг к другу и принялись совещаться. Я вспомнил про трехголового дракона на картинке в какой-то из малкиных русских книжек.

– Это твой брат подговорил тебя оклеветать реб Симху-Алтера?

Вот кто там сделал меньше всех, так это я. Натану помогали Розмари, и Бина, и Офира, и даже мать с Моше-Довидом и Ришей. Последние трое просто любили его и, может быть, это и удержало его на плаву. Но у состава бейт-дина свои представления. Женщин они вообще не учитывают как фактор, а я источник вселенского зла.

– Какой брат? – с подчеркнуто заинтересованной интонацией спросил Натан. – У меня их только старших шесть.