Чтение онлайн

– Когда она вернется к тебе, передай ей, что ее подруга сошла с ума. Она в психушке в Москве.

– Передам.

Когда-нибудь она перестанет к этому возвращаться? Я уже сам не далек от психушки.

– Твою Малку решили убрать потому, что она наступила на хвост мафии. Они инсценировали падение машины в пропасть, но сделали это очень непрофессионально. Мы исследовали машину. Малка действительно в ней находилась, но ее труп там не разлагался. Я не знаю, кому поручили это дело после того, как я заболела.

– Розмари, ты перенапрягаешься.

– Да, извини. Я посплю, ладно?

Она засыпала, но даже во сне ее восковое лицо оставалось напряженным от боли.

Два дня спустя.

– Шрага, я хочу, чтобы меня похоронили в Хевроне. Там мои близкие.

Ну и задачу она задала. В Хевроне даже галахического еврея похоронить проблема. Где мы ее положим? Не на арабское же кладбище.

– Хиллари, она хочет быть похороненой в Хевроне.

– Я знаю.

– Что мне ей сказать?

– Скажи, что все устроено. Я договорилась с христианским монастырем. Синий купол, ты, наверное, видел, если с обзорной башни смотреть?

– Как ты их уговорила?

– Оказала монахам услуги интимного характера. Не пугайся, Шрага, это я так шучу, чтобы не заплакать. Остались у меня кое-какие цацки, так сказать, из прошлой жизни. На выпуск из школы миссис Норвелл подарила.

Три дня спустя.

– Вам сейчас туда нельзя. У нее уже посетители.

– Какие посетители?

– Трое из посольства.

Я дождался, пока регистраторша отвлеклась, и взвился по лестнице на второй этаж. Что это еще за трое из посольства? Я не стал заходить, остановился у открытой двери, прижавшись к стене затылком и спиной и напряженно прислушиваясь.

– Отменено распоряжение о твоей ликвидации. Тебе уже ничего не угрожает.

– Почему отменено?

– Потому что вместо тебя ликвидирована другая женщина, похожая на тебя.

– Я даже знаю кто. Но она жива, а я умираю.

Пауза. Наверное, они решили, что она бредит. Другой голос, тоже мужской.

– Мы долго искали тебя. Твое удостоверение пришло по адресу One Police Plaza из Торонто.

– Вы же хотели, чтобы я исчезла. Вот я и исчезла.

– Мы не хотели, чтобы ты исчезла в израильскую полицию вместе со всеми нашими наработками и контактами, – раздраженно встрял первый голос.

– Сейчас не об этом речь, – прервал второй. – Розмари, тебе восстановят пенсию NYPD. Это уже решенное дело. You can come home.

Молчание. И как шелест долгожданного первого осеннего дождя на иерусалимской мостовой.

– But this here is my home.

– Эта кровать? Этот хоспис? Это все, что они тебе предложили?

– But they are my family [128] .

Я сполз по стене. Американцы вышли из палаты и не заметив меня, спустились по лестнице.

Еще три дня спустя, в пятницу, Натан ушел в хоспис и не вернулся к началу субботы. Быстро стемнело. Моше-Довид прочел кидуш [129] , я, не чувствуя вкуса, что-то сжевал. Во мне нарастало беспокойство, какой уж тут субботний отдых. Меня совсем не радовала переспектива поездки Натана домой на арабском такси. Пешком оттуда идти часа два, не меньше, и погода мерзейшая. Хотя, может, он и пойдет пешком, с него станется. Лавры главного нарушителя шаббата в нашей троице прочно достались мне. Около семи вечера я сказал Моше-Довиду:

– Сиди и никому не открывай. Я пошел.

Он поднял от Гемары прозрачные светло-серые глаза.

– Тебе не надо никуда идти. Там уже все произошло.

Я хлопнул дверью с такой яростью, что вся конструкция затряслась. И увидел Натана. Он сидел на куче бетонных блоков и плакал, в пальцах дрожала незажженная сигарета. В другой раз я бы ему устроил, но сейчас было не до этого. Я осторожно разомкнул его пальцы, сигарета упала в грязь.

– Она просила меня сделать для нее кидуш.

– Ну?

– Я сделал. Она была уже очень слабая и говорила в основном по-английски. Я не все понял.

– Что ты понял?

– Она повторяла: Юстина Гринфельд, сообщите Юстине Гринфельд. Ты знаешь, кто это?

– Не знаю. Хиллари надо спросить.

– Думаешь, родственники? – спросил Натан с непонятной надеждой. Фамилия зейде Реувена была Гринфельд.

Господи, ну какое это сейчас имеет значение?

– Не думаю. Ты же знаешь, из их семьи никого кроме него не осталось. А что она еще сказала?

– Она сказала: Thank you for being so brave [130] .

– А еще?

– Она задрожала. У нее закатились глаза. Тут же набежали врачи, велели мне уйти. Я ждал в приемной. Мне сказали, что она умерла.

Это был совершенно беззвучный, типично мужской плач, когда все тело напряжено, закручено в тугую спираль. Так плакали мы в Газе, провожая товарищей, стесняясь голосить, чтобы не уподобиться девушкам. Я снял с пояса лезерман [131] , сделал на вороте свитера надрез [132] .

– Тебе надрезать?

– Я сам. После шаббата.

– Как хочешь.

Ни Ури, ни Хиллари уже к телефону не подойдут. И машину мне никто в аренду не даст, потому что все гаражи закрыты. У евреев шаббат, у христиан праздник, 25-го декабря. Значит, я попаду в Хеврон не раньше послезавтра.

Я выехал из Иерусалима еще затемно, первым автобусом, и попал в Хеврон рано утром. В морозном воздухе перекликались мусульманские призывы на молитву, усиленные динамиками. Я шел мимо стены, на которой разыгрывалось своеобразное соревнование. Еврейские стенописцы рисовали на бетоне Авраама и Сару, царя Давида, бело-голубые флаги и безымянную женщину, несущую на руках завернутого в простыню умершего младенца. Арабы закрашивали и поверх наносили свои сюжеты – винтовки и ключи [133] в поднятых руках, оливковые деревья умирающие за колючей проволкой, черно-красно-зеленые флаги и голубей мира в бронижилетах. Потом евреи закрашивали и все начиналось сначала. Я остановился, не веря своим глазам. Обычная панорама Хеврона, на двух холмах с седловиной. Знакомая по Талмуду четверка [134] – орел парит на городом, лев и олень смотрят прямо на меня, а вот леопард принюхивается к земле, словно ищет кого-то. Но эти четверо как бы обрамляют город, а прямо из центра, из седловины между двумя холмами, выпархивает, разбрызгивая искры, похожий на колибри феникс с раздвоенным хвостом. Откуда это здесь?