Чтение онлайн

В течение нескольких дней Герби то нравилось в лагере, то совсем наоборот: нравилось, когда нежился на солнышке или нырял в ласковую озерную воду, когда ел, когда сиживал с Клиффом на вечернем, пахнущем жимолостью ветерке и смотрел закат; и совсем наоборот, когда хриплые звуки горна поднимали его с постели, когда приходилось стоять по стойке «смирно» на линейках, когда его заставляли играть в игры, не доставлявшие ему никакой радости, и еще когда его обзывали генералом Помойкиным, что случалось очень часто. Постепенно Герби утвердился во мнении, что в лагере, как вообще в жизни, есть и хорошое и плохое, причем плохое исходит в основном от взрослых и от Ленни Кригера. Так, раз и навсегда, угас миф о радуге.

Но оставалась иная радуга, сиявшая на изменчивом небосклоне с прежней силой, – Люсиль Гласс. В свою первую вылазку по окрестностям Герби изучал подходы к лагерю девочек и вскоре наткнулся на высокую, густую живую изгородь, укрепленную забором из колючей проволоки. Мальчик терпеливо обследовал ее по всей длине и обнаружил, что один конец упирается в озеро, а другой – теряется в зарослях куманики у вершины холма. В изгороди был один просвет, ярдах в тридцати от воды, через который свободно могли бы пройти двое дюжих парней, однако путь преграждала калитка, запертая на здоровенный висячий замок. Похоже, мистер Гаусс бдительно стоял на страже целомудрия.

В тот же вечер, в хижине, Герби робко спросил:

– Дядя Сид, а с девочками мы будем видеться?

Кое-кто из мальчиков выпучил глаза; Тед Кан расплылся в такой широкой улыбке, что казалось, верхняя половина его головы вот-вот улетит.

– У меня там сестра, – торопливо добавил Герби.

– Ну, конечно, будем, – ответил дядя Сид, – на вечерней проповеди по пятницам.

Никогда еще Герби не испытывал такой тяги к духовному усовершенствованию.

На второй день жизни в лагере Теда Кана выбрали старостой Тринадцатой хижины. Это ударило по самолюбию Ленни, привыкшего верховодить, но Тед был таким бывалым лагерщиком, что пока не имел себе равных. Старосте жилось хорошо: он назначал дежурных по уборке, а сам только указывал, проверял и рапортовал. По натуре Ленни был прирожденным старостой; он чувствовал это нутром и знал, что Герби тоже чувствует это. Атлет считал для себя унизительным мести пол на пару с генералом Помойкиным. Он, как мог, срывал раздражение на толстяке, осыпая того насмешками, к удовольствию окружающих, но душа у него была не на месте. Ленни ждал случая поквитаться со старостой.

В среду вечером, после того как горн надтреснуто протрубил «отбой» и лагерь затих в мутном свете месяца, в Тринадцатой хижине раздался громкий сиплый шепот Теда:

– Эй, мужики! Кто пойдет со мной плавать по лунной дорожке?

После минутной тишины послышался приглушенный голос желтушного Эдди Бромберга:

– А нас не поймают?

– Не-а. Я тыщу раз так купался.

– Годится, я иду. Пошли, – громко сказал Ленни.

– Ладно, – тихонько отозвался Тед, – только не надо выпендриваться. Нечего орать во всю глотку.

– Как хочу, так и говорю, а если не нравится, иди сюда и попробуй заткнуть мне глотку.

– Ладно-ладно. Обидчивый какой. Кто еще пойдет?

Молчок.

Староста подождал, потом обратился к кругленькому бугорку на соседней койке:

– Генерал Помойкин, а ты как?

– А дядя Сид? Вот войдет в любую минуту и увидит, что нас нет. Что тогда?

– Не войдет. У них по средам собрание вожатых. А с первого собрания они вообще не расходятся раньше двенадцати. Говорю же, дело верное. Ну чего?

– Да хватит его уговаривать, – вмешался Ленни. – Этот сосунок все делает только по правилам.

– По каким еще правилам? – шепотом возмутился Герби. Ленни явно дал понять, что склонность к нарушению правил есть признак зрелости. – Заметано. Идем.

– Кто еще? – спросил Тед.

– Наверно, я сосунок. В первую неделю я в такие игры не играю, – сказал Эдди Бромберг.

Как только у одного мальчика достало мужества произнести это вслух, остальные наперебой зашептали: «И я. Я тоже. Нет уж, спасибочки, без меня» – и тому подобное. Выскажись Эдди чуть пораньше, Герби с радостью присоединился бы к мнению большинства, которое казалось ему разумным. Это Теду легко было наплевать на запрет: ему все равно, для него лагерь «Маниту» – как пожизненная каторга; и Ленни тоже – он вообще ничего не боится. А Герби считал эту затею отчаянной и нелепой. Но раз уж сболтнул, приходилось держать фасон. Он вылез из-под одеяла, вышел следом за неясными силуэтами Теда и Ленни из хижины и спустился под гору к воде.

От воды поднимался и клубился вокруг мостков сырой туман, такой густой и белый, что озера не было видно. Герби стоял у края мостков с двумя сообщниками и собирался с духом для прыжка в мутную белизну.

– Эй, генерал, – поддразнил его Тед, – в пижаме, что ли, поплывешь?

Герби смутился, обнаружив, что забыл снять пижаму. Ленни уже разделся. Тед после этих слов сбросил на мостки обернутое вокруг талии полотенце. Два коротких всплеска – и Герби остался один в молочной тишине, под полуприкрытым оком луны. Он снял пижаму, сонно подивился опрометчивости, с которой ввязался в это дурацкое, страшное приключение, зябко поежился от сырости и спрыгнул с мостков. Вода оказалась невообразимо теплой. Он осмелился сделать несколько шумных гребков, повеселел и начал чувствовать себя героем. Все, подумал он, надо стараться быть похожим на Ленни. У таких ребят совсем другая жизнь! Он лег на спину, подложил руки под голову и подмигнул луне.

– Ух ты, хорошо-то как! – крикнул он.

Вдруг Герби гулко врезался головой во что-то деревянное, луна пропала, и вокруг сомкнулась непроглядная тьма.

– Эй, генерал, утонул, что ли? – послышалось прямо над головой.

С перепугу Герби начал барахтаться, загребать руками и наконец приник к осклизлому, замшелому столбу. Оказывается, его отнесло течением под мостки. Голова раскалывалась, ничего не видно. Однако он взял себя в руки, крикнул: «Я в порядке» и осторожно, ощупью пробрался под мостками к лестнице, опущенной в воду. Там выплыл снова на свет и с дрожью в коленках вылез из воды по скользким ступенькам.

Тед резво, напористо обтирался полотенцем. Ленни, обнимая и похлопывая себя, пританцовывал на мостках.

– Генерал, ты тоже не взял полотенца? – спросил староста.

– Не-е, пижамой вытрусь.

Прикосновение тонкой бумажной ткани, осушающей его мокрое тело, было восхитительно, невзирая на жесткие пуговицы и швы. После купания воздух показался страшно холодным и промозглым.

– Ну как, «Пенни? – спросил он. – Дать тебе половину пижамы?

– Да кому нужны ваши обтирания? Собирайтесь, пошли скорей назад.