Чтение онлайн

— Тогда зачем мы здесь?

— На бирже труда имел место некий инцидент, к которому ты была причастна.

— Инцидент? Я спросила мужчину, стоявшего передо мной в очереди, как долго он безработный. Служащая встала со своего рабочего места и закричала на меня: «В коммунистических странах нет безработицы!» Я посмотрела на очередь передо мной и позади меня и засмеялась. Это ты называешь инцидентом?

— Ты смеялась истерически и безостановочно, пока тебя не вывели из здания.

— Да, я не могла перестать смеяться. Ведь то, что она сказала, абсурдно.

— Нет, не абсурдно! — Ганс достал сигарету из пачки. Чувствуя превосходство своего положения, он всегда раздражался, когда кто-нибудь перечил ему. — Она была права. В Восточной Германии нет безработных. Коммунизм решил проблему безработицы.

— Пожалуйста, не надо, — проговорила она. — Не то я снова начну смеяться и меня выведут и из этого здания.

— Сарказм не принесет тебе большую пользу.

Она посмотрела на фотографию в рамке, висевшую на стене. На ней Гансу пожимал руку Вальтер Ульбрихт, руководитель Восточной Германии. С лысиной на макушке и аккуратно подстриженной вандейковской бородкой и усами, он комично смахивал на Ленина. Ребекка спросила:

— За что он пожал тебе руку?

— Он поздравил меня с присвоением мне звания капитана.

— И это также награда за то, что ты жестоко ввел в заблуждение свою жену. Так скажи мне, если я не безработная, то кто я?

— Подследственная за социальный паразитизм.

— Это возмутительно! Я непрерывно работала после окончания института. Восемь лет, ни дня не пропустив по болезни. Меня повышали в должности и давали дополнительные обязанности, в том числе работу с молодыми кадрами. А потом в один прекрасный день я узнаю, что мой муж — сотрудник Штази, и вскоре меня увольняют. После этого меня шесть раз приглашали на собеседование для приема на работу. Каждый раз школа была заинтересована, чтобы я приступала к работе как можно скорее. Тем не менее без объяснения причин они сообщали мне, что не могут дать мне эту работу. Знаешь почему?

— Тебя никто не хочет брать.

— Меня все хотели взять на работу. Я хороший учитель.

— Ты идеологически неблагонадежна. Ты будешь плохо влиять на впечатлительных молодых людей.

— У меня блестящая характеристика с последнего места работы.

— От Бернда Гельда, ты хочешь сказать. На него тоже заведено дело по подозрению в идеологической неблагонадежности.

Ребекка почувствовала, как холодный страх зашевелился у нее в груди. Она пыталась скрыть свои чувства. Как ужасно, что добрый, способный Бернд из — за нее попадет в беду. Я должна предупредить его, подумала она.

Но ее чувства не ускользнули от Ганса.

— Тебя это потрясло, не так ли? — процедил он сквозь зубы. — У меня всегда были подозрения насчет него. Он тебе нравился.

— Он хотел завести роман со мной, — сказала Ребекка. — Но я не хотела обманывать тебя. Только представь себе.

— Я вывел бы вас на чистую воду.

— Но вместо этого я вывела тебя на чистую воду.

— Я исполнял свои обязанности.

— Так вот, ты всячески препятствуешь, чтобы я получила работу. И обвиняешь меня в социальном паразитизме. Что я, по — твоему, должна делать — бежать на Запад?

— Эмиграция без разрешения является преступлением.

— Тем не менее многие так и поступают. Я слышала, число перебежчиков достигло почти тысячи в день. Учителя, врачи, инженеры, даже полицейские. А! — Она вдруг догадалась. — Не махнул ли туда сержант Шольц?

У Ганса забегали глаза.

— Не твое дело.

— Я вижу по твоему лицу. Значит, и Шольц подался на Запад. Ты знаешь, почему все эти уважаемые люди. Значит, и Шольц подался на Запад. Ты знаешь, почему все эти уважаемые люди становятся, на ваш взгляд, преступниками? Не потому ли, что они хотят жить в стране, где есть свободные выборы и так далее?

Ганс со злостью повысил голос:

— Свободные выборы дали нам Гитлера — они этого хотят?

— А если они не хотят жить там, где тайная полиция может делать все, что хочет? Представь себе, как неспокойно чувствуют себя люди.

— Только те, у кого есть тайные замыслы.

— А какой тайный замысел у меня, Ганс? Ну, давай, говори!

— Ты социальный паразит.

— Ты не даешь мне устроиться на работу, и ты же грозишь посадить меня в тюрьму, потому что я не работаю. Наверное, меня пошлют в исправительно-трудовой лагерь, те так ли? Тогда я буду работать, но платить мне не будут. Мне нравится коммунизм, в логике ему не откажешь. Почему же люди отчаянно пытаются бежать от него, хотела бы я знать.

— Твоя мать много раз говорила мне, что она никогда не эмигрирует на Запад. Она считает это бегством.

Ребекка не могла понять, куда он клонит.

— И что дальше?

— Если ты незаконно эмигрируешь, ты никогда не вернешься назад.

Ребекка поняла, что ей грозит, и впала в отчаяние.

Ганс торжествующе сказал:

— Ты никогда не увидишь свою семью.

* * *

Ребекка была сломлена. Она вышла из здания и дошла до автобусной остановки. С какой бы стороны она ни рассматривала создающуюся ситуацию, перспектива была безрадостной: она неизбежно либо теряла семью, либо свободу.

Подавленная, она поехала на автобусе в школу, в которой когда-то работала. Она никак не ожидала, что щемящее чувство тоски нахлынет на нее, когда вошла в вестибюль: детские голоса, запах меловой пыли и моющего средства, доски с расписаниями уроков, футбольные бутсы и надписи «Не бегать». К ней пришло осознание того, что она была счастлива, работая учителем. Это была важная и нужная работа, и она с ней хорошо справлялась. Она не допускала мысли, что бросит ее.

Бернд сидел в кабинете директора в черном вельветовом пиджаке. Ткань немного потерлась, но цвет шел ему. Он просиял от радости, когда она открыла дверь.

— Тебя назначили директором? — спросила она, хотя наперед знала ответ.

— Этого никогда не будет, — ответил он. — Тем не менее я занимаюсь этой работой, и она мне нравится. А наш прежний шеф Ансельм — директор большой школы в Гамбурге и получает вдвое больше. Как у тебя дела? Присаживайся.

Она села на стул и рассказала о собеседованиях.

— Это месть Ганса, — сказала она. — Не надо было выбрасывать из окна этот проклятый спичечный макет.

— Дело, наверное, не в этом, — засомневался Бернд. — Я видел нечто подобное раньше. Человек ненавидит того, кому причинил зло. Думаю, это потому, что жертва служит постоянным напоминанием, что он поступил постыдно.