Чтение онлайн

– И что же это, сударь, с вашей птичкой?

– Муж ее, или кто он там, не знаю, говорит, что ранена.

Говорит? Птичкин муж? Я не проснулся или у клиента белая горячка? Мне вдруг даже стало интересно. Попросив оборванца сбегать за доктором и водителем и незаметно дотронувшись до заднего кармана (слава богу, без халата, а то наручники быстро из брюк не выхватишь), начал профильные беседы:

– А скажи, пожалуйста, дорогой, на каком языке говорят твои птицы?

– Да не мои они! Эта, она вовсе не говорит ничего, она и не спускается-то почти никогда. А он кое-как по-нашему лопочет. Сначала, когда пришел, двух слов связать не мог, теперь с грехом пополам объясняется.

Нет, строй рассказки не похож на делирий. И ведет себя не так суетлив, беспокоен, но не тревожен. Страхов, похоже, тоже нет. Псих, как и многие прочие здесь? Вид, кажись, не дефектный. Может, недавно умом тронулся?

Оглянулся, не видно ли моего доктора. С таким бредом нужно разбираться большему профессионалу, чем я. Нет, тихо еще. Ладно, потянем время.

– Не твои, значит. А где эти птички живут?

– Вы что, не знаете?
– поразился гость.

– Откуда же мне знать, мы у вас пять дней всего, да и то при деле всю дорогу, - возмутился я, мысленно хихикнув: ага, с мышедоктором по городу гулять и персики лопать - дела серьезнейшие.

Тот ошарашенно глядел на меня. Ему, знать, и в голову не приходило, что кому-то может быть ничего про птичек не известно. Опомнившись, зачастил:

– Ой, простите, господин лекарь. Мне и невдомек. Все тут давным-давно уже к ним привыкли, а вы-то и не поймете ничего. Небось решили, что я с ума сошел, коли к птицам человечьего доктора зову?

– Не без того.

– Да не птицы они никакие, такие ж люди. Просто живут на самой верхотуре, вот и прозвали их так. Чудаки наши местные.

Один вопрос был снят, но родился другой, не менее интересный. Чем же это таким нужно отличиться, чтобы прослыть в Кардине чудаком? Ладно, увидим. А вон и Патрик топает, бережно неся в ладонях начальницу.

Рат пискнула:

– Что там?

– Ранен кто-то.
– Я для простоты не стал посвящать ее в птичьи вопросы. Сам еще не все толком понял.

– Тяжело?

Я взглянул на лысого. Тот пожал плечами:

– Не знаю, госпожа. Сам не видел.

– Так что ж мы стоим целый час? Патрик, заводи. Огрызнуться, что целый час ждали доктора? Потом. Последнее дело- при народе внутрибригадные склоки учинять. Это занятие сугубо интимное. Иначе почтения у населения не будет. Его и так-то не густо, того почтения.

Душегубка в машине, аж терпежу нет. В открытые окна ломится невыносимый жар. Сколько еще? Слава богу, приехали.

Рыночная площадь кишит народом. Наметанным глазом я безошибочно определил, где находится потерпевшая - там, у фанерной палатки, скопление публики особенно велико, и большинство стоят без дела, переговариваясь. Лишь вездесущие мальчишки шастают взад-вперед, высматривая, где бы что спереть.

Пробились, протолкались, зашли. За грубо сбитым прилавком к стене жмется сидящая на полу парочка - молодой парнишка и девушка.

– Вот они, птички, - подтолкнул меня локтем наш спутник.

Птички. Страннее людей я не встречал еще в этом мире, если не причислять к людям всяких невероятно фантастических существ - обитающих здесь извеку и пришлых. Вид пары изумлял и вызывал жалость разом. Тонкие, худые, прозрачно-бледные (в открытом палящему солнцу Кардине!), со спутанными в клубок, неимоверно отросшими волосами.

Девушка вообще казалась призраком. Настолько бледна, что вены на ее лице и руках выглядят вытатуированной синей паутиной. С крошечного острого личика недоверчиво и испуганно взирают на меня огромные светло-карие глаза. Одежда ребятишек истрепалась настолько, что затруднительно хоть примерно определить, чем эти лохмотья являлись раньше. Руки девушки прижаты к животу в области правого подреберья, пальцы заплывают алым.

Я облокотился о прилавок, разглядывая молодых людей.

– Здравствуйте, ребята. Как вас зовут?
– Это Люси подала голос, соскочив с плеча на липкий фальшивый мрамор стойки у моих рук.

Парень, не раскрывая рта, молча подал какие-то истрепанные и затертые бумажки, обернутые грязным целлофаном. Взял, развернул... Господи! Ребятишки-то мои земляки!

У меня в руках лежали паспорта с гербом той страны, где я имел счастье или несчастье появиться на свет. Той, где столько всего оставил.

В душе моей вдруг широко разлилась необъяснимая теплая волна, затопив сердце. Открыл. Прочел имена, фамилии, где и когда родились. Боже, совсем дети! Ему - восемнадцать, ей-и вовсе шестнадцать. Без определенного места жительства. Там. А здесь? "На верхотуре" - вспомнил. Это где?

Что это? Из паспорта девушки выпал сальный клочок бумаги, мелькнул фиолетовый штамп. Я поймал его на лету. Выписка. И психиатрическая больница знакома - хоть и не мой город, но бывать приходилось.

Парень напрягшись, исподлобья, настороженно смотрел, как я разворачиваю ветхий бланк. Люси, держась крошечными лапками за мое запястье, вместе со мной изучала выцветшие, неразборчивые строчки слепого шрифта старой пишмашинки:

"Держится отстранение, отгороженно. Замкнута. Продуктивному контакту недоступна. Недоверчива, молчалива. На вопросы отвечает односложно: "да", "нет". На лице - постоянное выражение страха. Боится большого количества людей, пытается спрятаться, забиться в угол..." - и дальше все в таком же духе, с грозным диагнозом в заключение. Несчастный ребенок!

Тихонько шепчу доктору:

– Люсь, перевести?

– Спасибо, я прочитала.

Неожиданные таланты моей начальницы не перестают меня поражать.

Птица-юноша, приметив наши перешептывания, напрягся еще больше. Я почти физически ощущал волны тревоги и недоверия, исходящие от него. Взгляд его перебегал от сидящей неподвижно подруги к нам, он постоянно озирался на дверь, не зная, что ему делать.

Поворачиваюсь к зевакам, сующим во все дыры головы:

– Потише, пожалуйста.

Негромко заговариваю на родном языке, от которого здесь почти уже отвык, обращаясь к "птице" по имени:

– Что с ней случилось, Иона?

Испуг и напряжение на лице Ионы сменились глубоким удивлением. Он, разлепив бледные губы, с заметным трудом вымолвил: