Чтение онлайн

– Любой, кроме SupeR.

– Технически даже SupeR мог, но он, похоже, все-таки в Америке и не мог прийти к вам в Хрустальный. А Undi или BoneyM мы не можем исключить.

– Знаешь, может быть, – быстро набивал Глеб. – Я спрашивал у Бена про этого het, и Бен ответил, что про него нельзя сказать ничего вразумительного. Het все больше молчал. А в этот раз был довольно разговорчив.

– Человек без свойств, – ответил Горский и добавил смайлик ":-)" – мол, шучу.

– Послушай, – Глеб повернулся к Андрею, – я вот все думаю про этого самого het'а… который на #xpyctal. Ты с ним часто разговаривал раньше… в смысле, когда Снежана была жива?

– Не, – ответил Андрей, – он, типа, не особо разговорчивый был. Вроде как присутствовал и в то же время – нет.

– Понятно, – ответил Глеб и уже собрался было вернуться к прерванной беседе с Горским, когда Андрей прибавил:

– Потому, наверное, он себе такой никнейм и выбрал.

– А что значит het?

– Ничего. Просто русское "нет", записанное латинскими буквами. Если типа в верхнем регистре написать "het", то как раз "НЕТ" и получится.

Глеб невольно вспомнил сегодняшнее письмо Чака: транслит, и только три слова выглядели по-русски: BCEX HAC HET. bcex hac het, если в нижнем регистре.

"Если он человек без свойств, – подумал Глеб, – то почему был так разговорчив в тот единственный раз, когда я встретил его на канале? Может, потому что Снежана уже умерла. Или была другая причина?"

На секунду Глеб замер. Нет, невозможно. Бессмыслица. Het не мог рассказать эту историю специально, чтобы напомнить Глебу о Маринке и Чаке. Het вообще не мог ее знать: ее знали только трое – Глеб, Маринка и Чак. Это давняя история, никак не связанная с сегодняшним днем. Просто совпадение.

В задачах из журнала "Наука и жизнь" не могло быть случайных совпадений. В математических задачах, которые Глеб решал под Галича в огромных советских наушниках, не бывало случайных совпадений. Все данные были подобраны преднамеренно. И вдохновение – это момент интуитивного прозрения, когда понимаешь, что все – неслучайно.

– Горский, – написал Глеб, – я должен тебе рассказать одну вещь. Есть полчаса?

Интересно, подумал Глеб, чем Горский вообще занят? Сидит, наверное, на кафедре славистики, в комнатке, заставленной компьютерами, пишет свою диссертацию. Неужели у него не найдется получаса?

Времени у Горского было полно, только хотелось спать. Он встал, прошел на кухоньку, включил кофе-машин, мерзко плюющуюся американским кофе, и вернулся к компьютеру. Поверх крышки ноутбука посмотрел на догорающее в камине синтетическое полено, смесь воска и прессованных опилок. На упаковке была указана продолжительность горения – хватит еще на полчаса, прикинул Горский.

Зачем я встреваю в эту историю? Незнакомый человек, шапочный приятель Антона и, кажется, Олега, которые еще с московских времен считают меня если не Шерлоком Холмсом, то Ниро Вульфом. Что мне за дело до умершей в Москве болгарской девушки, до очередного матшкольного мальчика, логически вычисляющего, кто и зачем убил его подругу? Нет, надо отказаться. Хватит, наигрался уже.

Впрочем, без особого удовольствия вспоминая давнюю московскую историю семи лепестков, Горский не мог не признать: не случись она, он остался бы полупарализованным инвалидом. И даже disabled person его бы никто не назвал. А так живет в Калифорнии, программирует потихоньку, все в его жизни хорошо.

Он перевел глаза с камина на экран и начал читать историю о том, как двенадцать лет назад шестнадцатилетние мальчики играли в прятки с государством, которое изо всех сил пыталось быть серьезным и не прощало таких игр. Горский открыл "Ворд" и быстро записал:

"Вольфсон – жертва доноса; Чак – доносчик и самоубийца; Марина – возлюбленная Чака, объект страсти Вольфсона и Абрамова. Абрамов – друг Глеба, разорившийся и исчезнувший в июне 1996 года, после того, как снова встретил Марину".

Он снова вернулся в IRC. Глеб уже досказал, как het воспроизвел ему историю дефлорации Чака, и перешел к утреннему появлению виртуального Чаковского на листе выпускников пятой школы.

– И я подозреваю, что он и het – одно и то же лицо, – писал он.

Похоже на то, подумал Горский. Потому что если где и появляться призракам матшкольных мальчиков, то именно в Сети. Скольких таких, счастливо выживших и сваливших с родины за океан, Горский повидал за последний год! Плохо стриженные, в мятых рубашках, с отсутствующим выражением лица – они и впрямь казались только приложением к своим виртуальным ипостасям. Трудно поверить, что у большинства – вполне сложившаяся личная жизнь, семьи, дети, досуг и прочие интересы – впрочем, достаточно скучные для Горского, предпочитавшего концертам КСП в Джуике трансовую сцену Сан-Франциско.

– Мы как будто жили в Интернете, – писал тем временем Глеб, – наши прозвища были как никнеймы и мне теперь кажется, что Интернет – это и есть царство мертвых. Чак уже появился, еще немного – и появится Миша Емельянов, или выяснится, что Витю Абрамова еще в Москве убили. Я понял. В Интернете никто не знает, собака ты или умер.

Горский рассмеялся. Переводится ли этот каламбур обратно на английский? Nobody knows you are a dog or a dead? Что-то вроде. Он отправил Глебу еще один смайлик и написал:

– У вас слишком много метафор для загробного мира.

Да, подумал он, в свое время для всех нас Америка была как загробный мир. Оттуда не возвращались. Теперь загробный мир – это Интернет… А Горский еще помнил, как несколько лет назад вся Москва была уверена, что можно умереть понарошку, если жахнуться калипсолом. Боюсь, когда придет время умирать, мы и не поймем, что происходит. Слишком часто заигрываем с мыслью о смерти и загробном существовании.

Горскому это было неприятно. Какой-то противный привкус в истории с виртуальным Чаком, с человеком, который спустя дюжину лет явился к одноклассникам, напоминая им о старых грехах, всеми уже позабытых.

– Я думаю, het специально рассказал мне историю Чака и Маринки, чтобы меня подразнить, – написал Глеб. – И зашифровал свое имя во фразе ВСЕХ НАС НЕТ.

Странное дело – имена, подумал Горский. Почему никто не задумывается, как много имя говорит о том, кто его выбрал. У Горского был знакомый, которые называл себя "долбоебом", был другой, называвший себя "эмигрантом", была девушка по имени "марамойка", и еще одна – "мурена". Почему, например, Снежана выбрала себе ник Snowball? Потому что и там, и там – снег? Но ведь был и другой выбор, она могла стать Снежной Королевой или, напротив, Жанной. Что-то, значит, нравилось ей в сказке про девочку, бежавшую от злой мачехи к семи гномам.